Как я узнал из последующих бесед, такое повторение написанного было для него обычным делом. У него было три способа говорить. Первая – это сбивчивая, почти неразборчивая речь, с которой он говорил с людьми на литературных чаепитиях (как он их ненавидел!), надменными слугами и незнакомцами, которая заполняла первые десять минут почти каждого разговора. Если он чувствовал себя комфортно в разговоре, вторая манера речи вскоре сменялась первой; тяжелая, стремительная, полная булькающего смеха, энтузиазма жизни; мужественная и полная уверенности, почти чванливая. Третьим был его литературный голос. Он часто перебивал второй голос, когда он был в настроении. Огромные потоки слов вырывались наружу в порыве страсти. Часто он был лиричным, податливым к любому настроению, которое проходило через его существо. Или драматический, улавливающий балаган и говор уличной речи, и подбрасывающий их с презрительным проворством. Или он был эпическим и выделял тяжелыми ударениями те предложения, которые объединяли целые континенты в единую концепцию.
Эти три голоса были так же отчетливы и не так сливались, как два, с которыми борется подросток, и переход от одного к другому происходил с той же гротескной внезапностью. В тот день мы это почувствовали, когда его самозащита хлынула наружу. Согретые этим потоком, мы жаждали большего.
«А как ты сокращаешь?» – спросил я, зная, что это еще одна больная точка в его отношениях, но желая рискнуть его гневом, если он начнет еще одну подобную перепалку. Он снова покраснел и начал заикаться.
«Я… я… ну, думаю, это мое слабое место, – промямлил он. Затем он рассказал о том, что чувствовал, когда ему пришлось выбросить сотни тысяч слов из рукописи «Взгляни на дом свой, Ангел». – Дело не в том, что я хочу, чтобы люди тратили время на чтение того, что я пишу… Господи, как бы я хотел размазать сто тысяч слов по той стене, чтобы люди могли прочитать их все сразу!» Его рука взметнулась по дуге, и он почти выкрикнул эти слова.
«Но теперь я понял, – продолжил он уже спокойнее, – что на самом деле ты никогда ничего не теряешь. Это все твой опыт, а его они не могут сократить. То, что они выбрасывают однажды, можно использовать снова». Его голос ласкал те утраты, о которых он только что вспоминал, и был полон успокоения для нас, которые будут страдать так же, как он. Мы, «росомахи», были очарованы. Мы цеплялись за каждое слово и не давали ему покоя. «Что вы читаете? По какому плану вы пишете? Кто оказал на вас наибольшее влияние?» Он говорил о Мильтоне, Китсе, Библии, а затем более непосредственно о Джеймсе Джойсе.
«А как насчет Уолта Уитмена?» – спросили мы. Он рассмеялся.
«После того как я обнаружил, что многие критики говорят, что я переписываю его произведения, я решил, что мне лучше вернуться и почитать о нем, чтобы понять, что я пропустил. Я нашел великого поэта, и теперь, возможно, я нахожусь под его влиянием… Конечно, я не считаю, что молодой писатель должен напрямую копировать чей-то стиль, но я думаю, что он должен читать. В конце концов, именно там он находит слова. И в своих произведениях он обязательно будет в той или иной степени испытывать влияние прочитанного, сначала одного автора, потом другого. Постепенно они помогут сформировать его собственный стиль. Я не верю, что два человека могут использовать один и тот же стиль, потому что два человека не думают одинаково. Человек также не может сознательно формировать свой стиль. Он должен писать так, как он чувствует и думает; его стиль сформируется сам собой, так, как это необходимо для данного человека».
«А критики и рецензенты влияют на ваше творчество?» – последовал еще один вопрос, хотя звонок на обед уже давно прозвенел.
«Не думаю, что напрямую, но косвенно, наверное, влияют. Наверное, мне слишком важно, что люди думают и пишут обо мне. Помню, однажды мы разговаривали с Эрнестом Хемингуэем, романистом, когда были на обеде с известными писателями. «Почему вы не читаете рецензии?» – спросил он». – Голос Вулфа повысился в притворном презрении, а затем громко прозвучало: – Еще как читаю! И если бы я знал, что мисс Сьюзи Стросс напишет обо мне статью в газете «Скунстаун», штат Огайо, я бы не спал всю ночь, чтобы получить первый экземпляр из типографии».