До позднего обеденного перерыва мы стояли вокруг него с вопросами, и было очевидно, что он просто разминается. Он опирался руками на стол, не отрывая ног от пола, и отвечал без колебаний. Он стремился понравиться; в его манере не было ни сдержанности, ни чувства важности, ни попытки вызвать уважение. (Физически крупные мужчины могут обойтись без этого.) В свои тридцать шесть лет он был нашим нетерпеливым мальчишкой-компаньоном. Собравшись вокруг него, мы, Росомахи, находили человека, чей дух питал наши жизни, – не великого Аполлона, а образ самих себя, умноженный на два по размеру, на десять по аппетитам и страстям и на тысячу по выразительности.
И все же он был самим собой. Об этом говорили его теплые глаза. Огромные и сложные, такие же гибкие и раскрывающиеся, как его голос, они тоже имели тройственную природу. Однажды я наблюдал за ними, когда он осматривал рукописи в освещенной комнате отеля «Челси», где он провел полтора года самого напряженного периода своей жизни. Глаза уменьшились до крошечных искорок и быстрыми движениями выхватывали каждый уголок и тень в комнате. И снова, как в тот день, когда мы столпились вокруг него, глаза могли принять общий фокус, чтобы посмотреть на человека или группу людей и притянуть их к себе, как к открытому огню, купаясь в их мягком янтарном свете. Но иногда, как я помнил, один или два раза в тот день, глаза теряли фокус и, расширяясь, как два больших желтых прожектора, казалось, охватывали всю комнату сразу. Возникало ощущение, что они поглощают все, как медвежье объятье.
Охотникам за автографами пришлось разрушить чары этого круга общения. У их розовых лент он снова стал заикающимся, нескладным гигантом. После них и я, смущаясь и многозначительно извиняясь, протягивал ему свои заветные тома, хорошо сохранившиеся в пыльных обложках, но явно хорошо прочитанные. Он взял их в руки и написал: «Для Джорджа Стоуни, Томас Вулф» – жирным, ровным почерком.
Еще два дня Вулф пробыл в Чапел-Хилле. Миссис Спруилл устроила один из тех литературных вечеров с чаепитием, которые он так проклинал наедине с собой. Были приглашены только преподаватели и их жены. Они повели его посмотреть на «Бака Бенсона» [Уильям Стэнли «Булли» Бернард], а он провел вечер со «старым философом» [Гораций Уильямс]. Однажды вечером несколько его товарищей по колледжу, теперь уже преподаватели и бизнесмены, собрались за бутылкой у Филлипса Рассела. В четыре утра он что-то бурно обсуждал, когда остальные уже сдались.
Обо всем этом мы, «росомахи», слышали только слухи. Нам очень хотелось во всем этом поучаствовать. Но в душе мы были довольны тем, что пережили. Это была редкая привилегия. Мы, молодые люди, видели нашего героя, знали его, а он все еще оставался человеком.
После окончания университета Джордж Стоуни отправился в Нью-Йорк, где время от времени навещал Вулфа. В последний уик-энд в отеле «Челси» перед отъездом на запад, Вулф попросил своего юного поклонника набрать для него текст. Карьера Стоуни была связана с кинопроизводством. Он был профессором кино и видео в Вашингтон Сквер Колледже Нью-Йоркского университета.
В других сообщениях о выступлении Вулфа в аудитории в Чапел-Хилла Оливер Кроули («Raleigh State», 27 февраля 1937, страница 9) писал, что Вулф сказал: «Мне нравится писать о людях, которые разговаривают. Я люблю еду и всегда упоминаю что есть в холодильнике – что герои ели на ужин, или что-то в этом роде. Я не люблю сокращать материал в своих произведениях. Кажется, что у меня всегда слишком много текста, в то время как некоторые писатели, например Хемингуэй, утверждают, что им не хватает как раз этого». Айрин Райт («Эшвилл Ситизен», 30 января 1937) рассказала, как Вулф, находясь в приподнятом настроении, «признался в привычке использовать восемь прилагательных там, где достаточно одного, и выразил надежду, что когда-нибудь он будет использовать только четыре там, где достаточно двух». Анонимный репортер («Greensboro Daily News», 23 января 1937) записал, что на вопрос, «как он считает, будет ли литература в течение следующих 25 лет больше склоняться к реализму или снова к романтизму», Вулф ответил:
«Я бы предпочел ответить на этот вопрос так. – Я думаю, что в Америке крышка будет сорвана, что мы, как говорится, выложимся по полной. И, пожалуйста, не поймите меня неправильно. Я не хочу сказать, что наши писатели станут оскорбительными. Но все больше и больше они будут рассказывать об американской жизни так, как они ее видят, и пусть язвят, где хотят». Очевидно, Вулф чувствовал, что показал им, как это можно сделать.