С чего ты начинал писать с прозы или стихов?
В очень раннем детстве я начал практически одновременно: лет в шесть писал «прозу» квадратными буковками, сказки про непослушного котёнка и его строгую маму Пусю) А стихи, по-моему, сочинял вообще всегда. Похвастаюсь: одно моё стихотворение, ну очень патриотичное, о красном флаге и Самой Прекрасной Стране, опубликовали в «Пионерке», была такая газета. Мне было лет десять, стишок послали туда родители. Очень мною гордились).
Но потом я попробовал себя в серьёзной прозе, лет в двенадцать рискнул записать для памяти портреты героев тогдашней моей истории — со шпагами, переодеваниями, похищениями девиц и героическими спасениями, всё как надо. Ну вот, записал, прочёл… ужаснулся и бросил это занятие аж лет на десять. Так отвратительно, на мой (тогда уже весьма начитанный) взгляд, получилось. Да и стихи-то мне мои в основном не нравились. За очень немногими исключениями. А последние лет двадцать я пишу в основном прозу — стихи же сами иногда рождаются. Когда захотят. И очень часто это — не мои стихи, а моих героев.
А почему ты отдаешь предпочтение фантастике? И в каких разделах ее ты пишешь?
Читаю я вообще всё. Точнее, первые лет десять жизни я в основном читал английскую классику с вкраплениями французской, русской и т. д. Своим первым Сэнсэем считаю Диккенса. А в мои шестнадцать, появилось огромное количество зарубежной фантастики — и я в ней утонул) Причём я совершенно не делал для себя разделения на НФ, фэнтези… мне и сейчас кажется это искусственным — все эти рамки годятся для книжных магазинов, чтоб понимать, как книги распихать по полкам. А для читателя — точнее, для настоящего Читателя — рамок быть не должно. Есть одна большая категория — фантастика.
Почему я предпочитаю её писать? Сложно сказать. Я давно уже создал теорию, что мы не сочиняем свои истории, а слышим их, ловим обрывки. Истории хотят рассказаться, их айю хотят телесности… читайте Карда и Симмонса). И, по-моему, главная задача писателя — как можно точнее услышать то, что ему рассказывают, — и понять то, что упущено. Говоря языком математики — экстраполировать. Ко мне вот приходят истории о других мирах. Так само сложилось) Видимо, я — тот, кто способен и расслышать, и понять, и правильно провести экстраполяцию. Прислушаться к героям, а не навязать им своё «сочинённое из головы» представление о том, что, как и с кем, им надлежит делать…
Если же взглянуть более рационально — то я считаю фантастику безграничным простором свободы для творческого воображения. Писатель воистину не скован никакими рамками — кроме тех, что засели в его голове. Ты можешь написать любую социальную конструкцию, любое развитие событий в будущем, любые инопланетные сознания… Абсолютно всё зависит от тебя — в отличие от реализма, где ты скован рамками истории.
Поэтому очень грустно, когда люди тащат и в фантастику свои ограничения, предрассудки, «правильно и неправильно», можно-нельзя… Можно — всё. Кроме издевательств над логикой, основами психологии и здравым смыслом.
Бытует мнение, что фантастику, мол, пишут дилетанты, а читают — беглецы от реальности. Абсолютно не согласен. Это верно для плохой фантастики и плохих читателей. Чтобы написать фантастическую историю хорошо — никак нельзя быть дилетантом. Пресловутые логику, психологию, законы социального развития и прочее — понимать необходимо. Как и знать реальную историю нашей планеты. Лобачевский не создал бы свою альтернативную геометрию, не будь он знатоком классической математики.
А что до тех, кто любит фантастику читать, — думаю, хоть там и есть процент «беглецов от реальности», но ведь на самом-то деле — любая книга пишется о нашем с вами времени, об актуальной проблематике, о самых настоящих, живых нас. И в любой хорошей книге это читается. А что эти люди одеты в странные «одежды» из фантастического антуража — так это и впрямь не более чем одежда…
А в других жанрах хотел бы что-нибудь написать?
Только если считать жанром поэзию. Да, мне хотелось бы стать вторым Гумилёвым или вторым Камоэнсом… а лучше — первым собой) Но когда-то в школе я понял, что Гумилёв — уже есть. И поэтому мне в большой поэзии делать нечего.