son pclstumos crieantemos.
nl Donde est
la llave
de la escuela?"
Los campeslnos contestan:
"No sabemos, senor,
по sabemos..."
IDonde esta la llave
del caso de Che Guevara?
I Donde estд la llave
del futuro?
El miedo de по eneontrarla,
э E. Евтушенко g«
этот суп царит в дыму!
Не суп, а благовоние.
Собираются к нему
как на богомолие!
Вот он,
луковый,
лукавый,
фыркает,
томится.
Это лучшее лекарство!
Ну-ка дайте миску!
Ай да лук!
Ай да лук!
Всю усталость
снял он вдруг.
И сейчас бы шире круг
да каблуком о каблук!
Только неудобно —
все-таки не дома.
Улыбаясь улыбкой широкой —
мол, не кушанье,
просто ах! —
налегают на суп шоферы,
и расклейщик афиш,
и монах.
Все свежеет —
мускулы,
мысли.
Ну-ка, брат, еще —
не срамись!
Погляди,
как вторую миску
поглощает английская мисс.
Погляди-ка,
какие цацы,
ну, пожалуй, тоньше мизинца,
подобрав свои платья по-царски,
вылезают из лимузина.
К супу луковому строптиво
приезжают они,
устав
от наскучившего стриптиза
и от всяческих светских забав.
И промасленные пролетарии
на условные эти талии,
не скрывая усмешки,
глядят...
Ну да черт с ними —
пусть едят!
И сказал мне попутчик мой фразу
(а на фразы такие он скуп):
«Изменяется все во Франции,
остается
лишь луковый суп!»
Его ели в тавернах портовых
и крестьяне,
присев на земле.
Он стекал по усищам Портоса
и по усикам Ришелье.
Наворачивал Генрих Наваррский
из серебряных гентских посуд
этот, правда, не слишком наваристый,
но такой удивительный суп!
Он всегда
был кушаньем первым,
неподвластный годам и векам.
Мужики его ели
и пэры,
но на пользу он шел
мужикам!
Над тиарами
и тиранами,
кавалерами на конях,
над красивыми их тирадами
похохатывал
суп
в котлах!
Поправляю ту горькую фразу.
Выношу поправку на суд:
«Остается народ во Франции!
Но, конечно, и...
луковый суп!»
Париж, 1960
Парижские девочки
Какие девочки в Париже,
черт возьми!
И черт —
он с удовольствием их взял бы!
Они так ослепительны,
как залпы
средь фейерверка уличной войны.
Война за то, чтоб, царственно курсируя,
всем телом ощущать, как ты царишь.
Война за то, чтоб самой быть красивою,
за то, чтоб стать «мадемуазель Париж»!
Вон та —
та, с голубыми волосами,
в ковбойских брючках, там на мостовой!
В окно автобуса по пояс вылезаем,
да так, что гид качает головой.
Стиляжек наших платья —
дилетантские.
Тут черт те что!
Тут все наоборот!
И кое-кто из членов делегации,
про «бдительность» забыв, разинул рот.
Покачивая мастерски боками,
они плывут, загадочны,
как Будды,
и, будто бы соломинки в бокалах,
стоят в прозрачных телефонных будках.
Вон та идет —
на голове папаха.
Из-под папахи чуб
лилово-рыж.
Откуда эта?
Кто ее папаша?
Ее папаша — это сам Париж.
Но что это за женщина вон там,
по замершему движется Монмартру?
Всей Франции
она не по карману.
Эй, улицы,
понятно это вам?!
Ты, не считаясь ни чуть-чуть с границами,
идешь Парижем, ставшая судьбой,
с глазами красноярскими гранитными
и шрамом, чуть заметным над губой.
Вся строгая,
идешь средь гама яркого,
и, если бы я был сейчас Париж,