имея про запас часок,
мы рядом с этими ребятами
за сеть садимся на песок.
Мы в этом как-никак ученые.
И вот в усилии рывка
слилась с рукой могучей черною
в веснушках русская рука.
Они ритмично нагибаются
и тянут сети — будь здоров!
Они зубами улыбаются,
и так светло от их зубов.
Улыбки светятся, не гасятся,
и мы в кокосовом краю
поем «Дубинушку» их ганскую,
как будто волжскую свою.
Мы исполнители и авторы.
Роняя крупный пот в песок,
Россия тянет вместе с Африкой
и получается — дай бог!
Гана, 1960
Изваяния в джунглях
Вся изваяна из ночи и молчанья,
лиловато отливая и лоснясь,
отчужденными пустынными очами
смотрит каменная женщина на нас.
Наш приход не очень, видно, ей угоден,
мы встревожили священное жилье.
И подавленно и робко мы уходим
и боимся оглянуться на нее.
Но с плечами ослепительно нагими,
в наготе своей так девственно чиста,
к нам идет навстречу черная богиня,
величавей и прекраснее, чем та.
Я не знаю, говорить с ней по-каковски.
С языком богинь я как-то незнаком.
Ее груди тяжелы, как два кокоса,
что наполнены прохладным молоком.
Ее зубы словно струйка каучука,
что белеет на коричневой коре,
а на шее, чуть подрагивая чутко,
из клыков блестящих светится колье.
Я прошу вас, мисс богиня, по-хорошему:
вы примите меня в джунгли, в добрый храм.
Буду бить по небосводу я ладошами,
превратив его в грохочущий тамтам!
Но идет она так быстро, хоть и медленно.
Распрямляется за нею в травах след.
И, как прежде, в джунглях делается
мертвенно.
Я ищу ее, но нет ее и нет...
Я ищу ее, листвою поглощенную,
но смеется надо мною пустота.
Вдруг богиня эта, в камень превращенная,
вырастает в полумраке, словно та.
Быть опять живой ее прошу я очень,
но в ответ — высокомерье тишины,
и пустынны эти каменные очи,
эти каменные руки холодны.
Гана, 1961
Когда убили Лорку
Когда убили Лорку, —
а ведь его убили! —
жандарм дразнил молодку,
красуясь на кобыле.
Когда убили Лорку —
а ведь его убили! —
сограждане ни ложку,
ни миску не забыли.
Поубивавшись малость,
Кармен в наряде модном
с живыми обнималась —
ведь спать не ляжешь с мертвым.
Знакомая гадалка
слонялась по халупам.
Ей Лорку было жалко,
но не гадают трупам.
Жизнь оставалась жизнью —
и запивохи рожа,
и свиньи в желтой жиже,
и за корсажем роза.
Остались юность, старость,
и нищие, и лорды.
На свете все осталось —
лишь не осталось Лорки.
И только в пыльной лавке
стояли, словно роты,
не веря смерти Лорки,
игрушки Дон-Кихоты.
Пускай царят невежды
и лживые гадалки,
а ты живи надеждой,
игрушечный гидальго!
Средь сувенирной шваги
они, вздымая горько
смешные крошки-шпаги,
кричали: «Где ты, Лорка?
Тебя ни вяз, ни ива
не скинули со счетов.
Ведь ты бессмертен, ибо
из нас, из донкихотов!»
И пели травы ломко,
и журавли трубили,
что не убили Лорку,
когда его убили.
Мадрид — Москва, 1968
Дон-Кихот
Мы за баром сидим в Барселоне
и пьем
виски,
содой изрядно разбавленное...
Это только,
конечно,
аэродром,
ну а все-таки тоже Испания.
Мы за долгий полет
устали всерьез.
Здесь не то что в Англии —
жарко.
Ну-ка, бармен,
что там стоит —
кальвадос?
Дай-ка мне.
Я читал у Ремарка...
Он,
с улыбкой прослушав фразу мою,
проявляет усердье и живость.
Кальвадос