для познания жизни
я пью —
самогонкой шибает жидкость!
Бармен чокнуться хочет со мною...
Он седенький,
но лукавит,
живой настоящий испанец.
Говорит он мне:
«О, Юнион Совьетика!»,
поднимая большой палец.
Очень тихо он это мне говорит.
Может дорого стоить фраза.
Все же там,
за спиной Барселоны,
Мадрид,
а в Мадриде пока еще Франко.
К сувенирной витрине я подхожу —
нафталином тут сильно пахнет!
Ну-ка,
что продается тут —
погляжу,
а быть может, куплю на память.
Сколько тут золоченых — на счастье — подков!
Тут игрушечные мотороллеры,
кастаньеты,
и черные морды быков,
и, конечно, платки с матадорами.
Вдруг я замер перед витриною...
Вот
на меня застенчиво,
грустно
смотрит старый знакомый мсй —
Дон-Кихот —
деревянненькая игрушка.
Он и шпагу-то хрупкую
держит еле,
и какая-то в нем покорность тупая.
Дон-Кихоты в Испании подешевели.
Доллар штука
туристы их покупают.
Вот я вижу —
лениво жуя бутерброд
и торгуясь с завидным опытом,
долговязый турист из Нью-Йорка
берет
Дон-Кихотов десяток —
оптом.
Он уходит,
окутан в сигарный чад,
и у выхода шумно сморкается...
Сапоги Дон-Кихотов печально торчат
из карманов американца.
1960
В мадридском том отеле, где живу,
проходит, невзирая на жару,
фашизму придавая внешний вес,
съезд лжеборцов за мировой прогресс.
Вот брызгает слюною на меня,
кого-то в аморальности виня,
подлец, который аж побагровел, —
творец порнографических новелл.
Вон тот болтун, в конгрессах умудрен,
как кобру, заклинает микрофон,
но между тем он сам — ручаюсь я —
лукавая опасная змея.
Борьба за мир преступников всех стран
под вечер переходит в ресторан.
Талоны на питание в руках
растят друзей на всех материках.
Один борец, вгрызаясь в огурец,
о гуманизме треплется, стервец.
Другой борец за мировой прогресс
под юбку переводчицы полез.
Напротив ресторана есть зато
залатанный брезентик шапито.
Там ералаш, там лошадиный фырк.
Там не такой, как ваш. Там честный цирк.
И вижу, ночью выйдя на балкон:
внизу стоит, работу кончив, слон,
8 Е. Евтушенко
113
и ловят звон трамваев, писк мышей
могучие локаторы ушей.
Не принят вами слон в борцы за мир.
Он на цепи. Он, если б мог, — завыл.
И слон, потрескавшийся от обид,
как совесть человечества, трубит.
1968
Атлантик-бар
Атлантик-бар!
Атлантик-бар!
Мы с самолета —
и на бал!
Хозяин —
русский эмигрант.
Испанка его барменша,
и сам он,
как испанский гранд,
склоняется так бархатно.
На нем игривый галстук-бабочка
и перстенек с печаткой,
но он, седой,
похож на мальчика,
на мальчика печального.
Он к детству нами возвращен,
и, вспоминая детство,
с акцентом спрашивает он:
«А как живет Одесса?»
Берет себе он стопку
и уж совсем не чопорно
подходит робко к столику:
«Позвольте с вами чокнуться!»
А тут совсем не чокаются.
Тут пьют без проволочек.
Надравшись,
с рюмкой чмокается
американский летчик.
Тель-авивский рыжий Фима
немочку откармливает.
8*
IIS
Президент голландской фирмы
рок-н-ролл откалывает.
Рок-н-ролл!
Рок-н-ролл!
Боцман роста башенного
опрокинул в глотку ром,
приглашает барменшу.
А испанка-то,
испанка —
чувствуется нация!—
вся как будто бы из банка