Легко говорить о чувстве юмора, если все участники дискуссии признают, что оно у них есть, и единственное различие заключается в том, что одни смеются лишь ситуациях, близких к анекдоту, а другие способны увидеть смешное даже в мрачных сторонах жизни. Я задумался об этом, когда Изабель вспоминала об инциденте, случившемся у нее с канадской иммиграционной службой. Несколько лет назад, когда она прилетела в Канаду в отпуск, ее задержали на паспортном контроле и допросили, подозревая в том, что она приехала не как турист, а как нелегальный иммигрант. Изабель целый час провела в комнате с голыми стенами, отвечая на какие-то глупые вопросы, и наконец, совершенно отчаявшись, попыталась сострить: "Я понимаю, вы всего лишь делаете свою работу, но почему бы вам не задать себе очевидный вопрос: кому охота жить в такой глуши, как Канада?" Нет нужды говорить, что юмора не поняли, и ей пришлось просидеть в этой комнате лишний час.
— О, я вспомнила окончание того анекдота. Итак, мужчина сдал две унции спермы и увидел новый указатель, предлагающий за унцию десять тысяч. Конечно, к этому времени он уже очень устал, но все же решил, что грешно упускать такой случай, даже несмотря на огромную очередь в пункт сбора спермы. Он пристраивается в хвост, терпеливо стоит, потом вдруг замечает впереди женщину. Удивленный тем, что тут оказалась женщина, он думает, что она, должно быть, ошиблась, и хлопает ее по плечу: "Извините, вы случайно не перепутали очередь?" А она отвечает (тут Изабель, надув щеки, отрицательно замотала головой): "Н-н-е-т-т".
— Я же предупреждала, анекдот отвратительный. Хуже того, я услышала его, когда мне было лет четырнадцать.
Тем, кому не хватало вышеназванных объяснений, книга "Что ты можешь сказать о человеке по его почерку" предлагала целую главу о подписях. Здесь говорилось, что подпись человека свидетельствует о его самооценке: жирная и размашистая выдает общительного и уверенного в себе типа, а скромная, жмущаяся к левому краю строки, — интроверта и затворника.
Согласно этой теории, Изабель должна была страдать от серьезных личностных расстройств. Ее подпись то и дело менялась, что приводило к многочисленным недоразумениям в ресторанах и на автостоянках, поскольку росчерк на чеке имел весьма мало общего с подписью на кредитке. Так, на заправочной станции на Куинстаун-Роуд Изабель затеяла спор с индийцем, у которого пыталась купить несколько литров бензина.
— Вы что, действительно принимаете меня за мошенницу? — негодующе воскликнула она.
— А почему бы нет? С виду они ничем не отличаются от честных людей, — отвечал мистер Олак (эта фамилия красовалась на его нагрудном значке).
— Тогда почему я подделала подпись так плохо?
— Может быть, вы невезучая мошенница.
— Послушайте, если бы я и правда этим занималась, то вела бы себя умнее. Согласна, подпись на чеке не похожа на подпись на карточке, но дело лишь в том, что она у меня постоянно меняется.
Подпись на карточке
Подпись на чеке
— Распишитесь еще раз, — уже более миролюбиво предложил мистер Олак.
— Если можно, не смотрите, как я ее копирую. Я смущаюсь.
— Копируете, мадам? Вы хотите, чтобы я позвонил в полицию? Почему бы вам не заплатить наличными, чтобы не тратить мое время попусту?
Трудности с подписью возникли у Изабель еще на заре юности, когда она решила, что детские каракули, которыми она расписывалась прежде, уже не подходят человеку, знающему толк в марихуане и умеющему пройти в метро без билета. Зато материнская подпись, как казалось Изабель, воплощала самую суть того, что значит быть взрослым; она зримо свидетельствовала о том, что матери прекрасно удалось освоиться во взрослом мире. Нетерпеливый и резкий, росчерк миссис Рождерс позволял догадываться о том, какая фамилия в нем зашифрована, только по первой и последней букве (в книге, которую я изучал, эта особенность трактовалась как знак глубокого недовольства семейной жизнью, выраженного в стремлении исказить фамилию мужа). Когда Лавиния заходила в магазин, чтобы купить новую кастрюлю, и доставала чековую книжку, эта подпись, словно заключительный взмах волшебной палочки, приводила в движение полдюжины продавцов. Девочку, которая выводила каждую букву так тщательно, будто готовила пресс-форму для восковой печати, завораживала безмятежная уверенность, с которой мать подписывала счета, тем самым извлекая из небытия всевозможные блага, от газовой плиты до номера в котсуолдском отеле.