Как видно, Изабель придерживалась старомодной веры, будто от обидчика можно добиться извинений, тактично пристыдив его (тогда как в современном мире конфликты принято разрешать или в суде, или уж при помощи мордобития).
Излишне упоминать о том, что португальский официант, несмотря на прочные исторические связи его страны с Британией, не уловил смысла этой завуалированной жалобы и ответил с подкупающей прямотой и заботой о правах насекомого:
— Нет, он не с кухни. Скорей уж, из кладовой. Он оклемается.
Эта особенность Изабель наиболее ярко проявилась в один прекрасный летний день, когда она читала газету, отмахиваясь от жужжащей над головой мухи. Я видел, как она пыталась отогнать назойливую тварь рукой, а потом отложила газету и обратилась к мухе, словно невероятная усталость в ее голосе могла помочь насекомому осознать свою вину за испорченные выходные: "Послушай, почему бы тебе не оставить меня в покое?"
Более артистический метод измерения агрессивности предложил доктор Розенцвейг. Он придумал тест, состоящий из комиксов, каждый из которых изображает двоих людей: жертву неких неприятностей и их виновника. Тот, кто проходит тест, должен вписать в пустое окошко подходящую реплику — что он скажет, если застанет свою жену с любовником или если ему отдавят ногу. В итоге одни люди берут вину на себя (и зарабатывают язву), другие яростно орут на оппонента, а третьи взывают к разуму или к библейским истинам.
Разглядывая картинки, я спросил Изабель, какие слова она нашла бы для двух олухов, которые, проезжая мимо на автомобиле, окатили ее водой из лужи.
РЕПЛИКА ОЛУХА: "Прошу прощения, что мы намочили вашу одежду, хотя и старались объехать эту лужу"
— Почему ты спрашиваешь меня, ведь здесь нарисовано, что обрызгали мужчину?
— Это неважно. Ты должна представить себе, что бы ты ответила.
— Господи, ну хорошо, давай попробуем. Думаю, я возьму себя в руки и отвечу: "Ничего страшного, не беспокойтесь", — но таким голосом, чтобы они поняли, как сильно я расстроена. Что-то в этом роде как раз случилось на прошлой неделе — одна женщина опрокинула мне на платье бокал вина. Это был просто ротвейлер в юбке, и я хотела задать ей перцу, но не могла, потому что она имеет отношение к нашей работе; это одна из клиенток Тима. Поэтому я сказала, что ничего страшного, но скорчила такую физиономию, словно она загубила все мои растения.
Правда, когда я протянул Изабель вторую картинку Розенберга, выяснилось, что она далеко не всегда умеряет свою досаду.
"Ты выбрал самый подходящий момент, чтобы потерять ключи!"
— Ну, тут я бы определенно взбесилась.
— Почему?
— Потому что эти двое, похоже, муж и жена, а с близкими я сдерживаюсь гораздо меньше. Знаешь, если человек не может разозлиться даже на них, ему и в самом деле пора лечиться.
— Так что бы ты сказала?
— Хм, не знаю… Может быть, так: "Я их не потеряла, идиот, они сейчас найдутся, так что не дергайся". Но, если честно, я не понимаю, зачем все это нужно. Чепуха какая-то. Еще немного, и ты возьмешься гадать мне по ладони.
Между прочим, это была не такая уж плохая идея; ведь если верить науке, именуемой хиромантией, то вся наша жизнь на удивление подробно описана в линиях ладони, каждая из которых рассказывает о чем-то одном: линия жизни предсказывает, сколько человеку отпущено лет, линия судьбы говорит о шансах на успех, а линия головы характеризует умственные способности.
Рисунок из книги "Тайны хиромантии" показывает, как определить, сколько лет тебе осталось прожить:
— Какой ужас, тебе не суждено дожить даже до пятидесяти шести лет, — сообщил я Изабель.
— Да уж, хиромант из тебя получится отвратительный. Твое дело — говорить клиентам приятное, а не портить им настроение. А как насчет линии судьбы?
— Одну секунду. М-м-м, думаю, ты многого добьешься, но сравнительно поздно.
— Если ты смотришь на эту линию, то успех придет ко мне уже после смерти.
— Ты права, — в недоумении ответил я и обратился за помощью к книге.
— Да ладно, какая разница, — весело заметила Изабель. — Кое-кого из знаменитых людей признание как раз и нашло после того, как они уже умерли.
Однако ее почтение к хиромантии имело свои пределы — вскоре она принялась выдвигать еретические теории, объясняющие странное поведение линии ее жизни.
— Гляди-ка, здесь линия неожиданно делится надвое, вот развилка. Похоже, мне предстоит жить две жизни в течение пары лет, после чего я ненадолго умру, а потом, видишь, линия снова идет дальше, и все это на пятом десятке. Знаешь, я ничего не имею против — чуть-чуть погостить в аду и разок-другой позавтракать на небесах в награду за бесчисленные рождественские открытки, которые я посылала бабушке.