— Однажды я слышал историю. Про жрецов и волхвов, — вдруг сказал староста. — О том, что каждый, кто хочет получить милость Белобога или силу Чернобога должен кое-что сделать.
Мир впился немигающим взором в лицо старосты.
— Жрецы жертвуют, а волхвы даруют, так это произносится, верно?
— Ты не знаешь, о чём говоришь, — ответил Мир бесстрастным голосом.
— Мне сказали, что по своей сути разницы между этим нет и главное слово здесь — жертва. Значит ли это, что все боги хотят жертву? Даже если милосердный Белобог склоняется к этому?
Он замолчал и глубоко затянулся трубкой. Волхв молча сидел, не сдвинувшись ни на миллиметр.
— Какую жертву принёс ты, уважаемый волхв? — тихо спросил староста.
Мир расцепил руки и, приподняв подбородок, молча ухмыльнулся уголком губ.
— Впрочем, неважно, — продолжил староста. — Боги захотели, мы дали.
— И что дальше? Прольёте ещё крови на алтарь? — Мир поднялся и сделал пару шагов в сторону, преклоняя колени возле камина. На лице волхва отразились отблески пламени. — И что, во имя всего святого, ты собираешься делать с проклятием на своей деревне?
Староста откинулся назад и слегка улыбнулся:
— Но ведь теперь это твоя забота, не так ли, последователь Белобога? Что скажут люди, когда узна́ют, что волхвы не смогли… — голос старосты замолк, когда он посмотрел на то, что сделал волхв. Мир протянул руку прямо к огню. Но пламя не опалило его кожу. Алые языки облизывал кожу волхва, который словно грел озябшую руку в тепле, спокойно смотрел в пламя.
— С чего ты взял, будто меня должно заботить то, что будут думать в отдалённой, всеми забытой деревне на краю земли? — спросил Мир совсем другим голосом.
Староста, вздрогнув, перевёл взгляд на застывшее лицо волхва. Справившись с собой, Вадим заговорил хриплым голосом:
— Если мы попросим Мокошь обратить на нас свой взгляд снова…
— Как во имя всех богов? — прервал его волхв. — Только не говори мне, что собираешься ещё раз… — внезапно дверь в дом старосты распахнулась и через мгновение в комнату вбежал парень, почти ребёнок, с перепуганным лицом.
— Староста! Ягода заболела! — воскликнул он. Староста в ужасе расширил глаза и вскочил на ноги.
— Что с ней?
— Хворь, староста, — ответил парень. — Та же, что и на Младе, и на Игнате, и на… — заметив в комнате волхва, он резко замолк.
Мир поднялся на ноги и спокойно спросил:
— Кто это?
Никто не ответил ему, но вдруг тишину прорезал крик, отдающий такой болью, что казалось, словно человек умирает. Крик жены старосты, мгновение назад узнавшей о том, что её дочь заболела неизлечимой хворью, что обрушилась на их деревню.
***
Плач женщины разносился по всей комнате. Беременная жена старосты, Мила, опустилась на колени рядом с кроватью дочери, держа маленькую ручку в своих, и не переставала лить слёзы. Неподалёку Мир заметил сына знахаря, который с тревожным лицом нервно заламывал руки.
— Это всё моя вина, — прорыдала Мила, поглаживая руку девочки. — Это я во всём виновата…
— Мила, — тихо сказал староста, — не надо.
Слова его не тронули женщину, и она, казалось, даже не слышала их. Когда староста положил руку на плечо жены, та резко отшатнулась.
— Я должен осмотреть её, — прерывал их Мир. Женщина подняла на него взгляд, словно впервые видела его и медленно кивнула.
Волхв подошёл с другой стороны кровати и, склонившись к лицу ребёнка, внимательно осмотрел его. Выглядела она устрашающе неподвижно. Совсем не так, как спали маленькие дети. Если бы не тихое дыхание, вырывающееся из её груди, можно было подумать, что она уже мертва. Мир осторожно коснулся её лба и чуть не одёрнул руку от того, насколько горячей оказалась кожа. Первые признаки проклятия были очевидны.
«Нужно послать за жрецами», — подумал Мир, убирая руку с головы ребёнка. Если и есть надежда, то только на жрецов, которые могут знать, как снять проклятье.
***
Мир подошёл к кромке леса и аккуратно опустился на колени. Замершие позади Вячеслав и девица молча наблюдали за тем, как волхв склонился в самом глубоком поклоне и что-то шептал земле перед собой. Замолчав, Мир застыл на земле, прикрыв глаза. Вокруг них словно смолкли все звуки — не доносилось ни шума деревни, ни шороха зверей из леса, только лишь тихий, едва слышный шелест ветра в листве. Какое-то время ничего не происходило, пока застывшую, как замёрзший ручей тишину не прервал звук хлопающих крыльев.