А он, Флорис Третий, сидит в мотте на насыпном холме. И грустит о том, что предки строили крепко.
Плиний Старший:
"...эти люди насыпают холмы выше уровня прилива, а на холмах строят домики. Похожие на корабли когда прилив поднимается, и на жертв крушения, когда наступает отлив".
"Грустит" - потому, что если бы холм подмыло и эти стены упали бы ему на голову... он бы умер. Это было бы лучше.
Недавний свирепый ураган погнал нагонную волну. "Прилив" оказался чудовищным: волна дошла аж до Утрехта. Теперь вода ушла, но по берегам рек, в низинах, на опушках остались трупы. Коней, коров, овец. И - людей. Множество его людей, его голландцев - погибли и лежат непогребёнными. Стали кормом для диких зверей и птиц.
Но самое страшное не это. Самое страшное - вода. Пресное озеро стало солёным.
Рыба погибнет, птицы улетят, скот будет болеть. Заливные земли засолятся, на них не будет доброго урожая. Леса засохнут. Голландия от "hol" - лес. Леса погибнут от солёной воды. Голландии больше не будет. А виноват - он. Он - правитель, граф. Эта земля, эти люди вручены ему богом. А он... не смог. Полтора века правления Герульфингов, создавших из ничего, из местечка Бладелла - целое графство, Западную Фрисландию, Голландию. Предки строили, создавали, иногда ценой собственных жизней. А он... не смог.
Чувство стыда, никчёмности, бессмысленности, безнадёжности... уже не сжигало, а просто... саднило. По всей измученной душе.
Глава 6
70
Внимание привлекла вдруг усилившаяся суета приближённых. Какие-то шепотки, передвижения. Как они глупы, как эта бессмысленная возня вокруг - мелка и отвратительна. По сравнению с трупами вдоль рек.
-- Ваше Светлость. К вам гости.
Какие гости?! В этом мокром холодном аду? Очередные попрошайки разных сословий? Пытающиеся своими жалостливыми рассказами выпросить кусок по-жирнее? Воспользоваться общим беспорядком и урвать себе дольку? Падальщики. Вороньё. Почему-то те, кто умирает от голода, не требует аудиенции у графа.
Лестница, ведущая на второй этаж башни-мотта со двора, заскрипела, в дверь вошли несколько человек в мокрых от дождя плащах. Ураган кончился, ветер ослаб. А дождь продолжается. Всё слабее, но непрерывно.
Из толпы вдруг вывернулся вперёд невысокий юноша. Откинул мокрый капюшон. Радостная белозубая улыбка была тем зрелищем, которое менее всего ожидал увидеть измученный граф. Оказавшийся "у разбитого корыта наоборот": вода не утекает через трещины, а втекает.
Пауза затянулась. Улыбка несколько утратила свою яркость.
-- Флорис, ты не узнал меня? Ты не рад?
-- В-ваше... герцогиня... вы... здесь... но как?!
-- Просто. По воде, по земле и вот - по лестнице.
Флорис потрясённо смотрел на эту женщину. Волшебное видение, вдруг возникшее из благословенных времён. Когда у него была всего-то сломана рука и пара рёбер. А не вся жизнь.
Тем временем герцогиня прошлась по комнате, окинула взглядом неубранный стол и постели вдоль стен, заглянула в кубок, ткнула пальцем в потолок, после чего двое её людей поднялись на третий этаж, и, после некоторой возни, вытащили оттуда вчера приведённую для графа, но так и неиспользованную девку, вытолкнули её наружу.
-- Граф, я и не знала, что вы любите толстых женщин.
-- Я... нет... Это не то, что вы подумали! Я даже не прикоснулся к ней!
-- Не волнуйтесь так. Я слишком уважаю вашу супругу Аду, чтоб расстраивать её... подобными новостями.
-- Но я...
-- Неважно. Господа. Оставьте нас.
Очевидная, непререкаемая уверенность в том что её пожелание будет исполнено, прозвучавшая в голосе герцогини Саксонской, подействовала. Не только её люди, но и голландцы убрались из башни на двор под дождь.
Граф продолжал неотрывно следить за герцогиней, а та ещё раз прошлось по залу, потрогала скамью - не понравилось. Уселась, прочно, по-мужски, возле стола на обрубок бревна, скинула не глядя плащ, оставшись в этой варварской русской мужской одежде, которая, как ни странно, ей к лицу. Улыбнулась и, сразу став снова серьёзной, спросила:
-- Что ты собираешься делать?
Ошалевший от неожиданного появления герцогини, измученный своими угрызениями, просто толком не спавший последнюю неделю, с момента начала наводнения, граф встряхивал головой, жалобно смотря своими большими "коровьими глазами":
-- Я... я не знаю... молиться... надеяться на милость господню.