Однако рассказ о жизни из уст самого Яна выглядел достаточно обыденно:
— Пигментация волос и глаз изменилась после травмы. Попал под жесткое ионизирующее облучение. Лекари меня на ноги поставили, но что-то все же пошло не так, — небрежно говорил Лаго, смакуя великолепное набуанское вино. — Никаких проблем нет, но вот колер поменялся разительно. Говорят, бывает такое.
— Это где же ты умудрился так облучиться? — сама пригубив немного душистого напитка, спросила Падме.
Расположились они в креслах вокруг небольшого круглого столика, заставленного разнообразными закусками. Для большего комфорта, Падме включила какой-то голоканал на фоне, чтобы в случае необходимости забить пустоту в разговоре. В выходные частенько показывали разные не особо напрягающие фильмы, что было очень кстати сейчас.
— В Судебных силах. Когда участвовал в урегулировании конфликтов. Неудачно получилось, как дурак вылез под огонь. Глупая история, если честно.
— У нас с тобой было много глупых совместных историй. Расскажи мне и эту.
— Это в самом деле даже стыдно, — скривив губы в грустной усмешке, признался мужчина. — Просто открыл огонь из подбитого танка по бомбардировщикам противника. В ответ прилетел импульс с крейсера и все. Хорошо, что меня потом выковыряли из выжженной жестянки вообще.
Это во время оккупации Каратакка и медаль «За отвагу». Сто сорок три сбитых бомбардировщика, сутки без еды и воды, со сломанными ногами в подорвавшейся на мине «сабле», которая для зенитного огня главным орудием вообще не приспособлена. Пока работал реактор, он жил и воевал.
— Тебе повезло, — не став акцентировать внимание на то, что Ян упустил из рассказа значительную часть, заметила Падме.
— Это точно! — охотно согласился мужчина. — Мне везет. Все конечности до сих пор свои, родные. А цвет волос — это ерунда. Так даже лучше. Рыжим я как-то очень уж сильно выделялся.
— Похоже, тебе пришлось много повоевать. Сколько лет ты вообще был в Судебных силах?
Рассказывал Ян охотно, красочно описывая быт и вспоминая смешные случаи со службы, но старательно избегал подробностей именно сражений, своих наград, ранений. Умышленно умалчивал свои заслуги, словно вообще не хотел их вспоминать. Будто в его памяти были только моменты между битвами. Гораздо более охотно он слушал Амидалу, хотя многое знал из новостей. Однако подробности и личные ощущения девушки были ему интереснее. Кроме этого, им было что вспомнить и из общего прошлого. Именно этим Падме хотела расслабить Лаго, побудить его открыться ей. Как сенатор она высоко оценивала перспективы столь близко знакомого республиканского прокурора, который сейчас находится в паре лет от должности Генерального прокурора. А как Падме Наберри, она просто желала хоть как-то облегчить всю ту боль, накопившуюся за годы службы у мужчины. Однако, когда непринужденный разговор перевалил за полдень и третью бутылку вина, язык начал развязываться уже у Амидалы.
Все началось с безобидной фразы:
— Ты сильно изменился, — с ностальгической улыбкой поведала Яну Падме. — Уже не готов делиться всем, что лежит на душе. Стал настоящим мужчиной.
Мужчина помедлил с ответом, в очередной раз пригубив вино.
— Зато ты не изменилась ни капли, — горько ответил ей Лаго после паузы. — Ты все так же суешь нос не в свое дело. Любопытство, выходящее за рамки этики и морали, да? Навела на меня справки? И что, много интересного узнала?
Сообразив, что сболтнула лишнего, девушка замерла и через секунду осторожно ответила:
— Достаточно много…
— Что там тебе доложили эти идиоты? — внезапно начал распаляться мужчина. — Герой войны? Орденоносец??? Перспективный человек на нужной должности?! Военный эксперт?! Какого криффа ты меня вообще пригласила сюда?! Завербовать? Так вот, обломись! Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Я не буду помогать сенаторам. Я пошел в прокуроры, для других целей. Коррумпированные бюрократические сволочи!
Шокированная внезапным приступом агрессии гостя, Падме замерла, панически ища на ощупь кнопку вызова охраны на тот случай, если Лаго пойдет в разнос. Однако пока он был смирен, лишь зло, с силой припечатав пустой бокал о стол, Ян опустил покрасневшее от ярости лицо в ладони.
— Десятки бесполезных сражений, миллионы смертей и ни одной завершенной войны. Харуун-Кэл и Каратакк по прежнему в огне. Но даже это лучше, чем Кали, — глухо произнес он. — Богиня! Я смыл свой Золотой полумесяц в канализацию, потому что он сделан из дерьма! Получить его за миссию по урегулированию конфликта между калишцами и ям'ри — большего позора я не знал в жизни! Завершение Хакской войны, признание калишцев агрессорами, и беззаботная жизнь работорговцев-ям'ри — после этого я ненавижу эту Республику, джедаев и войны. Хотя нет. Войны я ненавижу еще Каратакка. Быть на грани десятки раз и не умереть — паршивое везение. Я должен был умереть там. И я хотел этого. Но я жив и снова вижу тебя, Падме! И вижу тебя все той же расчетливой сволочью, для которой карьера превыше всего.