– Кто знает, о чем думает эта женщина, – беспечно пожал плечами герцог. – Главное, что больше она не захочет устраивать эти безумные завтраки.
Он выглядел крайне довольным тем, что ему удалось прогнать врага, слова леди Жизель его не интересовали.
– Возможно, она настолько разозлилась, что не обратила на это внимания? – продолжал размышлять Альберт. – Или же не хотела? Она не против быть на одном уровне с простыми дворянами?
– Не думайте об этом слишком много, Ваше Величество, – уже менее довольным тоном произнес регент. – Это может повредить вашему неокрепшему разуму.
– Нет, вряд ли. Мачеха очень дорожит своим титулом. И ее последние слова... Возможно ли, что она не против быть на одном уровне с вами? Она влюблена в вас?
– Ну, вот. Об этом я и говорил, – вздохнул герцог Вельф. – Уж простите, но ваш вывод довольно бредовый, Ваше Величество. Вряд ли эта женщина способна кого-то любить. Если сравнить всех людей с животными, то она была бы помесью кобры со скорпионом.
Альберт попытался представить эту химеру и не смог. Он почему-то был уверен в правильности своих выводов. Да и образ леди Жизель в его восприятии не подходил под описание регента: подобная женщина никогда не смогла бы родить такого светлого ребенка, как Роланд. Но возражать он не стал: Его Светлость вряд ли изменит свое мнение на этот счет.
– Тогда кем был бы я? – вместо этого спросил император.
– Я думаю, гербовое животное рода Роялвинг очень похоже на вас, Ваше Величество, – задумчиво произнес регент. – Встречается не чаще одно раза в триста лет, очень недоверчив по отношению к людям и обращается бедствием для всех, кто таит дурные замыслы. А еще неизвестно, существует ли этот зверь вообще. Те, кто с ним встречался, рассказывали такие странные вещи, их слушатели думали, что они сошли с ума. Возможно, единорог – это просто чья-то иллюзия, посетившая их разум?
Альберт попытался скрыть свое удивление: описание герцога было довольно любопытным.
– Но я не оцениваю людей по тому целомудренны они или нет, – заметил он.
Северин Вельф пожал плечами.
– Под целомудрием можно понимать и чистоту помыслов. Какой прок от физической девственности, если поступки человека злы, а нрав жесток и коварен?
Император почувствовал, что регент в очередной раз сбил его с мысли сменой темы. Сам Вельф точно не был похож на добермана – гербовое животное его рода.
“Большой пушистый лис, не иначе, – подумал про себя Альберт. – Рыжий, хитрый и очень ловкий. А Фудзивара-но Мицухидэ – черный, сдержанный и велеречивый, но тоже лис. Одного племени собратья, значит”.
– Я бы хотел сегодня поговорить о кое-чем другом, Ваше Величество, – более серьезным тоном, не предвещающим собеседнику ничего хорошего, произнес герцог.
Император приподнял правую бровь в молчаливом вопросе, а потом спохватился: эту привычку он случайно перенял у своего регента. Не стоило так делать.
– Вас снова пытались убить.
“Я же просил молчать об этом!” – подумал Альберт и кинул гневный взгляд в сторону входа в оранжерею, где стоит его телохранитель.
– Адриан здесь не причем. Мне рассказал Адальберт.
Ольфсгайнер на возмущенный взгляд государя ответил безмятежным выражением лица.
– Спешу напомнить, что Адальберт – мой камердинер, а не ваш. И, разумеется, время от времени он просвещает меня о том, как живет мой воспитанник.
– Моих собственных слов вам недостаточно? – с мрачным видом спросил император.
– Как я уже говорил прежде, вы недоверчивы и оттого весьма скрытны. К примеру, эти письма, на написание которых вы тратите много времени из своего и так перегруженного графика. Скажите, кому же они адресованы?
– Это личное!
– Вы теперь император целых двух империй. Даже то, что будет происходить в вашей спальне после свадьбы – государственное дело.
– Это уже слишком! – вскочил на ноги Альберт, собираясь последовать примеру мачехи и покинуть оранжерею.
– Сядьте, – властным тоном произнес регент.
Император посмотрел на Ольфсгайнера, преградившего ему путь, понял, что уйти ему не дадут, и почувствовал себя “немножко” преданным. Это остудило его пыл. Альберт Роялвинг сел обратно в кресло, готовый сражаться со своими врагами, пока у него не отсохнет язык.