Ёсан хмурится. Что-то знакомое… но нет, не может быть. Мелодия нарастает. Левая рука выводит сложный пассаж, который он не слышал лет десять. Правая — тот самый мотив, который когда-то…
“Где я это слышал?”
И вдруг — голос.
Юна поёт тихо, почти шёпотом, чтобы её не слышал весь остальной мир. Только рояль и Ёсан.
“И мы горели, как последний аккорд
В пустом зале, где не осталось лиц”.
Ёсан отступает на шаг. Всего на один шаг. Но как от удара.
Этого не может быть, и всё же вот, мелодия льётся, слова слетают с губ.
— Откуда? — его голос срывается на этом слове.
И Юна тут же останавливает движение пальцев. Она поворачивается, и глаза её блестят странным блеском.
— Узнаете, мистер Ро? Или вы выбросили и это тоже?
Он не отвечает.
Не может.
В ушах стучит кровь, смешиваясь с эхом той мелодии, которая… которая не должна была больше звучать.
Ёсан разворачивается и выходит из класса, не сказав больше ни слова.
Глава 3.1
— Сора, ты спишь? — Ёсан стучится в её комнату, поджимая губы. За окном давно раскинулась ночь, и вряд ли есть хоть малейший шанс, что дочь хоть что-то услышит сквозь наушники, если даже до сих пор бодрствует. Но Ёсан прекрасно помнит, что в доме горел свет, когда он возвращался. Зажёгся кратко на кухне и тут же погас, двигаясь к комнате Соры.
За дверью слышится протяжный и усталый вдох. Ёсан замирает.
— Пап, я занята. Давай завтра поговорим. Всё хорошо! Целую, — не говорит, а будто отмахивается Сора, и снова в комнате застывает молчание. Ёсан смотрит себе под ноги и прижимается лбом к двери. Неслышно. Медленно. Аккуратно. И так, чтобы точно никто не различил ни единого звука и никто не заметил.
Ёсан разогревает ужин, включая на фон новости на компактном телевизоре на стене. Он не прислушивается к словам и даже не пытается. Всего лишь создаёт иллюзию присутствия, чтобы заглушить слишком громкое молчание дома. Улыбка на краткие мгновения появляется на его губах, когда он замечает, что контейнер с едой немного опустел — Сора не голодала, а поела хорошую домашнюю еду. “Отлично” — думает Ёсан, подогревая рагу.
Он ест стоя, опираясь о столешницу и изредка скользя глазами по экрану, где доктор с безжизненной улыбкой сообщает о новых планах городского совета по благоустройству парка. Того самого центрального, где ещё пару-тройку лет назад они гуляли вместе с Сорой. Теперь она туда ходит уже с подругами, да и то вряд ли.
Ёсан не затягивает ужин: моет тарелку, ставит на сушку. Вытирает руки полотенцем, отмечая — надо купить новое, ведь это уже знатно потрепалось.
Его привычный маршрут всегда неизменно ведёт его к ноутбуку или сразу в спальню, но в этот раз путь лежит в гостиную, где он даже не зажигает свет. Глаза довольно быстро привыкают к полумраку от уличного фонарного света, аккуратно падающего в комнату. Ёсан вдыхает и протяжно выдыхает, опускаясь в мягкое кресло. Он закрывает глаза. И немедленн в ушах рождается мелодия. Не вся — лишь обрывок припева, три аккорда подряд, фраза вокала, которая вертится на повторе с того самого момента. Его собственное дыхание почему-то сбивается от нескольких нот, а в груди что-то сжимается — тупая, знакомая боль. Глупо. Это просто музыка. Это просто голос.
Это просто что-то, что никто и никогда не должен был вспоминать.
Так же, как и он сам не должен был — приходит он к выводу, выныривая из уводящих его вдаль мыслей. Часы снова ползут к полуночи. День сурка.
Вот только, увы, уже позже, когда он желает Соре доброй ночи и всё же дожидается ответа; когда лежит в кровати, крутясь с боку на бок; когда гадает: когда же произошло так, что цифры в удостоверении личности стали иметь так много веса (?) — именно тогда он не может уснуть.
Но веки неизменно тяжелеют, и этот едва ощутимый переход, этот миг, пролетает до приятного быстро для того, кто так долго не мог провалиться в сон.
Школьный главный зал. Пустой. В луче софита танцуют пылинки, и на сцене кто-то стоит. Ёсан щурится. Кто-то неподвижно остаётся в свете, глядя прямо сквозь темноту зала.
Шаг назад, не оглядываясь. Провал в пустоту.. Падение в замедленной съёмке. Розовая прядь, как язычок пламени.
Тишина — всего мгновение. И следом — удар. Глухой и окончательный.
Ёсан тут же порывается с места, как вдруг обнаруживает, что ноги его прилипли к полу, словно на самый стойкий в мире клей. Он открывает рот и кричит, но из лёгких вылетает лишь воздух. Он шевелит пальцами и чувствует только скованность в каждой клеточке. И горло стиснуто будто чьими-то пальцами.