Только смотрит, как девушка исчезает в темноте.
Резкий вздох.
Ёсан вскакивает на кровати с прилипшей к спине простыней и с хрипом. Сердце выбивает сумасшедший ритм, не отдаваясь стуком разве что в пятках. В ушах звенит, и Ёсан проводит рукой по лицу, ощущая, что, кажется, он всё ещё жив. Здесь тоже тихо и темно, это его… комната. Но даже постепенно осознавая реальность, он не двигается с места, привыкая всеми органами чувств к яви.
Глаза — видят. Уши — со звоном, но слышат. Можно вдохнуть кислород. Можно облизать губы и попытаться что-то прошептать. Пальцы — слушаются, проводят по волосам.
“Это просто сон” — он убеждает самого себя. “Просто стресс, просто неприятный день и раздражающая коллега” — проносится в его мыслях.
Только вот всё слишком напоминает то знакомое чувство, как тогда. В те другие ночи, когда считанные дни оставались до нового некролога или пустого места там, где всегда был кто-то. Но нет. Это совпадение, это цепочка дурных совпадений.
Мало-помалу Ёсану удаётся сползти с кровати, прежде чем босыми ногами по прохладному полу он подходит к окну, распахивая его и впуская свежий ночной воздух. Лунный свет, холодный и бледный, льётся в комнату. Ёсан поднимает взгляд к небу, рассматривая белый диск среди звёзд.
Где-то там, в каком-то из домов, сейчас спит она, ничего не подозревая и даже не догадываясь о том, что человек, который терпеть её не может, сейчас дрожит от иррационального страха. За неё. За то, чему лучше бы не случаться.
Ёсан не замечает, как, заново ложась в кровать, он так и не способен провалиться в сон. Как, ворочаясь, он вскоре застаёт рассвет тонкой сиреневой полоской, расцветающей на горизонте.
Теперь остаётся только одно — просто дождаться, когда в комнате Соры послышится движение, чтобы начать варить кофе и готовить завтрак. Чтобы притвориться, что эта ночь была такой же обычной, как и все остальные. Что мелодия, крутившаяся у него в голове, ни за что и никоим образом не задевает внутри абсолютно ничего.
Что всё в порядке.
Глава 3.2
— Итак, всем всё понятно? — ещё раз переспрашивает Ёсан, желая убедиться, что в головах студентов наверняка что-то да осталось после занятия.
— Всё понятно, — вторит класс единогласно, параллельно собирая свои немногочисленные пожитки. Время близится к обеду, и Ёсан кашляет в кулак, чтобы заглушить урчание желудка. Он провожает взглядом последнего ученика и спешно складывает домашние задания студентов в ящик, следом стягивает со спинки стула тёмно-синий пиджак.
С того самого сна проходит уже предостаточно часов, чтобы избавиться от глупого осадка, но внутри у Ёсана всё так же бьётся настойчивая и неотвязная мысль: надо сказать, надо что-то сказать.
Но, как ни странно, он не строит никаких планов, оставляя их для уроков и жизни, которая всё равно пойдёт своим чередом, как ни старайся. Сейчас Ёсана ведёт по коридорам тот самый зуд под кожей — столь же неприятный, сколь мозоль на пятке, когда нельзя останавливаться в долгом пути. Зуд, знакомый до мурашек.
“Спокойно, Ёсан. Дыши. Это сон. Это сон”.
Гул собственных мыслей удаётся заглушить только на подходе к кафетерию, отвлечься на запах подгоревшего сыра и сладкого кетчупа, который так любит Сора. Желудок снова урчит, но Ёсан едва ли ощущает само чувство голода — вместо этого он идёт на поводу у нелепой необходимости хоть что-то предпринять.
Он снова любезно здоровается со всеми работницами и и хватает поднос, скорее, автоматически. Покупает салат и ещё чашку кофе, то и дело оборачиваясь, чтобы обвести взглядом пространство. Довольно быстро он находит её.
Всё в её случае говорит о том, что человек она новый.
Юна сидит у окна, склонившись над ноутбуком, печатая что-то одной рукой, а другой — теребя ту самую розовую прядь. Она не смеется с другими коллегами и даже не болтает. Впрочем, и место Юна выбирает чуть в отдалении, будто ей жизненно необходимо отстраниться.
Она сосредоточенно работает или печатает что-то важное — Ёсан не может разглядеть со своего места, да и вовсе пропускает мимо ушей окончательную цену. Снова разворачивается к блюдам и виновато улыбается новой молодой работнице и оставляет несколько купюр.
Только разобравшись со своим перекусом, Ёсан отходит от кассы, направляясь прямо к цели.
Что-то болезненно сжимается от вида сосредоточенности Юны, от её обманчивой хрупкости перед чем-то посильнее, чем-то более пугающим, чем выговор с его стороны за неправильную программу.