Сергей Петрович был хорошим рассказчиком — его голос звучал богато, словно он сам участвовал в тех событиях. Мишка на миг отвлёкся от своих мыслей и взглянул на наставника, прикидывая что‑то, но тут же отбросил эту мысль. Худощавый до уродства, сутуловатый, со смешными висячими усами и очками с толстыми линзами, он отчего‑то напоминал угря, выловленного однажды кем‑то из деревенских на потеху честному люду.
Сергей Петрович описывал стратегические манёвры, героические подвиги, тяжёлые потери. Но Мишка слушал вполуха — его мысли были далеко от полей сражений и политических интриг.
Перед внутренним взором Мишки рисовались не картины военных действий, а блестящие хромированные детали, ощущение власти над железной машиной, которая станет очередной «тварью». Его даже передёрнуло от таких мыслей.
«Зачем мне всё это?» — думал Мишка, потирая затылок. Его коробила сама мысль о том, что придётся делать и для кого. А ещё его дико раздражала вся эта глупость с учёбой.
«Если я будущий механизатор, буду работать с техникой, с металлом, мне нужна механика, математика. А эта… история, философия, риторика, литература — всё это… чушь какая‑то! Время тратить впустую». Он пока ещё не смирился с мыслью, что себе уже не принадлежит. И поэтому его качало из стороны в сторону. А может, это сила так давила — оттого и шальные мысли лезли в голову?
Карандаш в его руке нервно вращался. Он механически записывал в тетради ключевые слова, пропущенные сквозь призму своего практичного мировоззрения. «Битва под Азовом» — для него это была просто запись, не более чем название какого‑то технически сложного механизма, работу которого он не понимал и не хотел понимать. Черкасского рядом не было. Зато был Дуров — сидел во втором ряду и усиленно чиркал в тетради. Мишка отвёл взгляд: на душе стало тошно. Снова вспомнились матушка и старый их дом.
Сергей Петрович закончил рассказ. Мишка вздохнул с облегчением: наконец‑то можно вернуться к своим мыслям. История для него оставалась далёкой и непонятной вселенной, совершенно отделённой от его жизни.
Стук в дверь прервал Мишкины думы. В класс, чеканя шаг, вошёл старшак, который вот‑вот должен был выпуститься. Он что‑то шёпотом сказал Сергею Петровичу и, глянув на учеников свысока, вышел.
— Что ж, могу позволить себе вас обрадовать, — совершенно безрадостно произнёс наставник. — Её Величество лично изволит приехать с инспекцией вместо господина Штрудского третьего числа следующего месяца.
Мальчишки загомонили: для них императрица была недосягаема, и вот — удача, они смогут её увидеть! Мишка оглянулся, ища взглядом Женьку, и нашёл его. Лучше бы и не искал: ярость, исказившая лицо Черкасского, была почти осязаема — её можно было ложкой есть. И с этим нужно будет что‑то делать. Не хватало ещё, чтобы он тут делов натворил.
***
Посадка на дирижабль производилась на специально оборудованном аэродроме под Петергофом.
Лёгкий металлический трап, скрипящий под ногами в такт мерному гудению моторов гиганта, вёл к громадной, наполненной газом оболочке. Воздух вибрировал от мощных двигателей, а отполированные металлические части корпуса дирижабля отражали блеск осеннего солнца. Императрица Ольга, облачённая в меховую душегрею, медленно поднималась по трапу, окружённая свитой и охраной. Скрип креплений, соединяющих трап с гондолой, пронзал тишину — звук, словно шёпот механизма.
После того как все пассажиры заняли свои места, массивная туша дирижабля дрогнула и сползла со стапелей. Отшвартовка происходила плавно, без рывков. Грузные стальные тросы, удерживающие цеппелин на земле, по одному разматывались с мягким лязгом и скрипом блоков. С земли дирижабль казался огромным, а в воздухе — ещё больше. Лишившись опоры, он покачнулся, и в какой‑то момент Ольге показалось, что цеппелин ляжет, но опасения её были безосновательны. В конце концов этот проект принадлежал Ильечёву. И как бы тот ни брыкался, он служил верой и правдой, — горько подумала она. Все они брыкаются, когда посадишь на цепь, словно псы одичалые, так и норовят кусать кормящую их руку.
«Царица» медленно, словно нехотя, набирала высоту. Вот лениво, словно с зарождающимся рычанием, повернулись лопасти хвостового винта, и гондола содрогнулась, отдавая вибрацией по полу. Анисимов, сидящий напротив, вздрогнул и вытер платком вспотевший лоб.
— Адское создание, — пробубнил он, трясясь от страха.
Ольга улыбнулась. Она научилась чувствовать страх людей и управлять им. Вот и Николай тоже боится её. Ольга вспомнила неприятный разговор с князем, в котором намекнула, что готова простить его своеволие — когда он попытался скрыть от неё сына с силой иных. Но за это ему предстояло решить вопрос с зашевелившимися вновь турками.