Князь отбыл, конечно: он не мог не отбыть, ведь служил он не ей, а родине. И вот эти его слова в очередной раз вспороли и без того незаживающую рану в сердце.
Загудел, расправляясь, каркас, прогнулся под тяжестью гондолы. «Царица» медленно отчалила. Её ждал воздушный порт Архангельска и почти сутки непрерывного полёта.
Полёт проходил высоко над землёй. Императрица сидела в своей роскошной каюте, окна которой открывали захватывающие панорамные виды. Мягкое покачивание, свойственное полёту на дирижабле, было почти незаметно. Только глухой гул двигателей да изредка слышимый скрип креплений напоминали о высоте и скорости полёта. Бескрайние просторы великой Руси проплывали под ними: леса, реки, небольшие деревни и большие города. Сколько сил требовалось, чтобы удержать всё это в руках, не дать разгореться гражданской войне! Каждый раз гасить в зародыше бунты, следующие один за другим… Пришлось идти на жертвы.
Ольга тяжело вздохнула. Она знала и понимала, на что идёт после смерти Романа. Женщина, которая пытается играть во власть, — так о ней думали все. Кто‑то даже пытался взять под крыло, предложить помощь, поддержку, за которую всё одно пришлось бы платить — если не властью, так телом, а то и душой. А у неё дети. Лёшка, которого нужно поднимать, готовить и пора бы уже передавать часть власти. Нужно было его взять с собой. Ниночка вот просилась, но тащить девчонку — это было бы уже слишком, а вот Алексея всё же следовало взять. Ольга тряхнула головой: нечего переливать из пустого в порожнее. Пора и за дела браться — и она подвинула к себе макет Архангельского нового корабельного порта, о котором ратовал Гурьев. Следовало изучить его, посмотреть на месте. Да и заглянуть‑таки в лицей.
Через несколько часов дирижабль приземлится в Архангельске, и дальше путешествие пройдёт по воде. И кто бы знал, как она ненавидела воду… Но на что только не пойдёшь ради детей.
Рассвет окрашивал небо в пастельные тона — розовое, персиковое, нежно‑лиловое, — отражаясь в полированных алюминиевых оболочках дирижаблей, пришвартованных к массивным, выкованным из титана мачтам Архангельского порта. Порт, специально построенный для приёма воздушных судов, представлял собой грандиозное сооружение из стекла, стали и белого камня. Гигантские ангары, похожие на сверкающие соты, укрывали дирижабли меньшего размера; их тени простирались по идеально выровненной площадке, где шумела суета ожидания.
Воздух гудел от многочисленных звуков: глухой рокот двигателей, слышный даже сквозь шум ветра, проносящегося между мачтами; металлический скрип канатов, натягиваемых и ослабляемых рабочими в синих мундирах; приглушённые голоса, перемешанные с торопливым цоканьем сапог и скрипом колёс тележек, перевозящих грузы. Вдали доносился ровный гул дирижабельного мотора — ещё один гигант готовился к посадке.
Главное событие дня — прибытие императрицы — чувствовалось в каждом движении. И Афанасий Никифорович проклинал всё на свете, вынужденный стоять здесь и встречать Её Императорское Величество, императрицу Ольгу. Солдаты в парадной форме, с блестящими шлемами и карабинами, стояли невозмутимо, образуя живую изгородь вдоль официального трапа, ведущего к главному дирижаблю, который уже готовился к стыковке– «Царице», настоящему чуду техники, с величественной фигурой медведя, сияющей золотом на носу. Его огромный корпус почти полностью скрывал солнце.
На площадке сновали чиновники в сюртуках и цилиндрах, их лица блестели от пота и волнения. Курьеры в ярких мундирах метались как мураши, туда-сюда, передавая запечатанные послания. Механики в масляных комбинезонах проверяли на герметичность шланги и соединения. Даже вороны, обычно довольно шумные жители порта, молчали, завороженные величеством момента. Атмосфера была напряжена, но вместе с тем и торжественна. Афанасий Никифорович уже не первый год был градоправителем Архангельска, и обычно ее величество не имела по вычки тащится в такую даль, дабы проверять его, что случилось в этот раз? И как он умудрился опростоволосится, если она нагрянула лично? Все эти вопоосы мучили Афанасия уже третьи сутки к ряду, даже язва открылась, чтоб ее собаки сожрали! А все от волнения! Он же ж тоже человек, где людям, а где себе.и ведь старался по тихому брать, там копеечку, тут рубль. Афанасий Никифорович глубоко взохнул, чему быть, того не миновать.