— Допустим, — медленно произнёс он. — Но кто будет писать речь?
— Мы все, — твёрдо сказал Саша. — Каждый внесёт свою часть. Я возьму на себя структуру и риторические приёмы, Женя добавит остроты, а ты, Мишка, — искренности. Покажем им, что мы не просто лицеисты, а люди, у которых есть голос и чувство собственного достоинства. В конце концов, мы не крепостные!
Женя хмыкнул, но в его взгляде мелькнуло одобрение замешанное на любопытстве:
— Ладно, допустим, я в деле. Но если это обернётся новыми проблемами, я лично тебя затолкаю в карцер.
Саша рассмеялся:
— Договорились. А теперь — пора выбираться отсюда. Николай Ларионович не станет держать нас вечно.
Словно в ответ на его слова, за дверью послышались шаги, и в замке повернулся ключ. Дверь скрипнула, и на пороге появился не дежурный надзиратель и даже не Николай Ларионович — их почтил своим визитом наставник Соколов:
— Вы свободны. И чтобы больше без выходок, пакостники мелкие. А уж я‑то за этим точно прослежу. Все трое сейчас же в тренировочный зал. Раз спеси и удали у вас с лихвой, значит, и поработаем над силой.
Трое друзей переглянулись. В их взглядах читалось немое раздражение. Гад очкастый нажаловался очевидно.
Выйдя в коридор, Мишка глубоко вдохнул свежий морозный воздух, что потоком лился из распахнутых в коридоре окон, и тихо произнёс:
— Значит, конкурс риторики.
— Да, — кивнул Саша, поправляя форму и стряхивая невидимые пылинки. — И мы его выиграем.
Женя лишь молча усмехнулся, но в его глазах уже не было прежней озлобленности — только холодный расчёт и решимость.
— И почему мне кажется, что этим самым конкурсом мы роем себе могилу? — вздохнул обречённо Миха.
— Не нагнетай, Короштышевский, — пихнул его Сашка.
***
Все трое уже больше часа торчали в зале. Мишка чувствовал, как внутри что‑то нарастает — словно пружина, которую сжимают всё сильнее. Это началось после тренировки с Соколовым: тот заставлял отрабатывать один и тот же приём снова и снова, пока мышцы не начинали гореть, а терпение — лопаться.
— Ещё раз, — холодно бросил наставник. — И на этот раз без ошибок, Короштышевский. Раз дури через край, значит, умей направлять её в нужное русло.
Мишка сжал зубы. Он уже двадцать раз выполнил этот приём — и двадцать раз наставник находил, к чему придраться. В груди закипала злость, знакомая и пугающая одновременно.
«Спокойно, — мысленно приказал он себе. — Просто сделай ещё раз и дыши».
Он занял позицию, сделал шаг, попытался выполнить захват… И в этот момент что‑то щёлкнуло. Глаза вспыхнули синим светом, а в ушах зазвенело от нахлынувшей силы. Мишка не успел её сдержать.
Всё произошло в доли секунды: механизмы тренировочного зала, которые обычно послушно выполняли команды наставников, вдруг замерли, а затем начали дёргаться, словно живые. С металлическим лязгом они взмыли в воздух, разбились на составляющие, закружились, словно подхваченные невидимым вихрем, и выстроились в смертоносном порядке — остриями прямо на наставника Соколова.
Тот замер на полушаге, широко раскрыв глаза. Одно неосторожное движение — и он оказался бы насажен на эту гроздь холодного оружия из снарядов. Его лицо побледнело, но он не издал ни звука, только сглотнул, глядя на Мишку. «Как этот мальчишка так легко разобрал чужих химер, отделив кокон с душой и подчинив себе все детали механизма?»
Мишка стоял в центре зала, тяжело дыша. Его руки дрожали, вены на шее и руках вздулись от напряжения, а глаза полыхали ледяным синим светом. Он сам не понимал, как это произошло, — но чувствовал, что сила, вырвавшаяся наружу, теперь подчиняется только ему. Стоит ему пожелать — и от наставника останется только фарш в луже крови. Сейчас Михаил испытывал ужас от того, что упивался этой властью. Он почти испытывал экстаз, несравнимый ни с чем. Даже ягодный крем никогда не доставлял ему такого удовольствия. «Что же я за чудовище?»
Вокруг царила мёртвая тишина. Старшие ученики, которые занимались неподалёку, застыли: кто‑то прикрыл рот рукой, кто‑то отпрянул к стене. Женя и Саша, стоявшие у дальней стены, переглянулись — в их глазах читался ужас и восхищение одновременно. Миха чувствовал их на другом уровне. Ему казалось, он знает каждого иного, в какой бы точке тот ни находился.
— Мишка… Не дури, — хрипло произнёс Соколов, не отрывая взгляда от острия большой шестерёнки, что вращалась в сантиметре от его лица. — Успокойся. Контролируй это. Не дай силе поглотить твой разум. Ты же сильный мальчишка.
Мишка стиснул зубы. Он закрыл глаза, пытаясь унять бурю внутри. «Не навреди. Не навреди», — повторял он про себя, как заклинание. Сила сопротивлялась, рвалась наружу, она чувствовала страх и не желала отступать, но он собрал всю волю в кулак.