Медленно, очень медленно оружие начало опускаться. Сначала одна деталь, затем вторая, потом все шестерни — они падали на каменный пол с противным звоном, пока последняя деталь не рухнула у ног Соколова.
Синий свет в глазах Мишки погас. Он обессиленно опёрся о стену, пытаясь отдышаться. В зале повисла тяжёлая тишина.
— Такого в лицее ещё не было, — тихо произнёс Соколов, вытирая пот со лба. Он поправил воротник, стараясь сохранить самообладание, но голос его слегка дрожал. — Ты мог меня убить.
— Я не хотел, — выдохнул Мишка. — Я… не контролировал. Я чувствовал ваш страх и получал от этого… удовольствие. — Миша рухнул на колени и упёрся руками в грязный пол. — Простите, наставник. — Его голос дрожал. Он только сейчас понял, кто он такой и почему отец так поступил, а матушка промолчала. Он закрыл глаза, и мысли его метались, пока не сформировались в мысль: «Лучше бы мне никогда не рождаться».
Соколов сделал шаг вперёд, внимательно вглядываясь в парня.
— Но в конце концов ты остановил это. Ты смог подчинить силу. Это важно. Очень важно.
Он помолчал, потом обернулся к остальным ученикам:
— Все свободны. Черкасский, Дуров — останьтесь. Нам нужно поговорить. Вы тоже, как и ваш друг, на грани, и я не хочу повторения сегодняшнего.
Женя и Саша подошли ближе. Женя положил руку на плечо Мишки:
— Ты в порядке?
— Пока да, — хрипло ответил тот. — Но если это повторится…
— Мы будем рядом, — твёрдо сказал Саша. — И научимся с этим справляться
Глава 7 Тайны прошлого
Аким отпустил ребят. Он отправил к Василию Андреевичу — пусть осмотрит, не хватил ли лишка парнишка. Соколов сглотнул и оттянул вдруг ставший тесным ворот форменного мундира. Вспомнилось то ощущение беспомощности, когда рядом с твоим лицом крутится огромная шестерня. И сила его даже не откликалась… Как? Как это вообще возможно — подавить силу другого иного? Или он просто чего‑то не понимает или не знает? Нужно сообщить об этом Петру Владимировичу, потому что Аким не знал, какой подход нужно подбирать к Михаилу Короштышевскому.
Дубовые двери кабинета главы лицея распахнулись, впуская наставника Соколова. В просторном помещении царила атмосфера строгой торжественности: стены, обшитые тёмными вишнёвыми панелями, массивный письменный стол с инкрустацией, за спиной Петра Владимировича — портрет императрицы в золочёной раме. На столе — письменный набор, инкрустированный малахитом, стопка документов и песочные часы, песок в которых медленно струился вниз.
Перед Акимом сидел старый иной, потерявший свою силу. Да, у них такое тоже бывает, когда хватаешь лишка и отдаёшь больше, чем должен был. Долотову повезло: его чудовище убили, и часть души вернулась к хозяину, вот только создавать живые механизмы он уже не мог.
Директор лицея был воплощением старой аристократии — статный, высокий, с прямой, несгибаемой осанкой, будто выточенной из цельного куска мрамора. Даже в преклонных годах он сохранял благородную стать, выдававшую человека, привыкшего к власти и почитанию.
Его седые волосы, аккуратно зачёсанные назад, отливали серебром и подчёркивали чёткие черты лица. Борода — не пышная, а ухоженная, подстриженная с ювелирной точностью — придавала облику дополнительную солидность. Каждая волосинка лежала на своём месте, словно и она подчинялась незыблемому порядку, установленному её хозяином.
Но главным в образе директора были глаза. Холодные, пронзительно‑синие, они напоминали осколки зимнего неба над заснеженной равниной. В их глубине не было ни теплоты, ни сочувствия — только расчётливый ум и железная воля. Взгляд этих глаз мог пригвоздить к месту, заставить опустить перед ним глаза, почувствовать себя мелкой сошкой перед лицом государственной машины.
Одет он был безупречно: тёмно‑зелёный форменный мундир с серебряной вышивкой по воротнику и манжетам, на груди — несколько орденских знаков, свидетельствующих о долгой и верной службе. Пуговицы начищены до зеркального блеска, эполеты аккуратно расправлены, перчатки лежали рядом с левой стороны. Каждый элемент облика говорил: «Я — часть системы, и я горжусь этим».
Аура власти исходила от него почти осязаемо — не буйная, не кричащая, как от Короштышевского‑младшего, а спокойная, уверенная. Он не нуждался в громких словах или резких жестах: его присутствие само по себе внушало уважение и даже трепет. Вот только Аким перед ним не трепещал.
В каждом движении читалась выработанная годами привычка к порядку и дисциплине. Походка — размеренная, неторопливая, но твёрдая. Жесты — скупые, отточенные, лишённые лишней эмоциональности. Он никогда не повышал голоса — достаточно было одного взгляда, чтобы подчинённые поняли: приказ не обсуждается.