- Господин Короштышевский, - обратился к нему водитель. - Ваш саквояж. И рядом с Михаилом опустился коричневый пузатый саквояж.
Михаил кивнул даже не взглянув на водителя. Отцовский прихвостень, не иначе. То-то Мишка кожей чувствет, как сверлит его глазами, ждёт, что он, Михаил Николаевич Короштышевский, покажет свой старах или что-то из иного? А вот, хрен тебе, не дождешься и отцу не выйдет доложить!
Миха улыбнулся и подхватив, коричневый, сверкающий новой кожей саквояж, пошел вперёд, на встречу новой жизни.
Отец позаботился о том, чтобы он в грязь лицом не ударил и его приодели. Вещи, которые ему покупала матушка и вязала бабушка были выброшены вон и заменены на новые, положенные его новому положению. Вот же глупо звучит! Положение! Какое у него положение? Барчук! Сын мещанки, внук башмачника, думал Мишка, размышляя об отце, о матери и бабушке.
А ведь он то, Миха, и есть та сама грязь под ногами его отца и таких же, как он ублюдков! Ан нет! Ублюдок здесь не его отец, нет, этот доблестный гражданин империи, просто обрюхатил мещанку и все, свалил в закат, женившись на той, что приумножит его состояние. И как ни крути, а получается, что ублюдок здесь Мишка. Радовало одно, княгиня Короштышевская умерла и детей не оставила.
Михаил тряхнул головой отгоняя паршивые мысли, которые вряд ли доведут до добра. Он взглянул на школу, видневшуюся с причала. Далеко, да и видно плохо. Только остроконечные шпили башен. Но Миха уже видел его на картине в спальне, где он жил эти три дня.
Нарьян-Марский лицей был большим старым замком, расположенным на небольшом острове в Баренцовом море. Мишка вздохнул полной грудью, и в нос тут же забился горьковато-соленый аромат моря смешанный с дымом. Катер. На встречу спешил небольшой катер, с огромным вертилом с боку.
Мишка только хмыкнул. Не сбежать.
Лицей, или же школа, она же и академия, находилась на скалистом утесе, окруженном смешанным лесом.
Он остоял из трех отдельных построек. Самым большим был верхний замок. В этом здании им всем предстояло провести большую часть времени отведенного на обучение. Четыре года. Четыре долгих года!
Стоя на мосту, который вел к пришвартовавшемуся катеру, Михаил позволил себе последний раз оглянуться назад. Он не знал, зачем, но что-то словно вынудило его это сделать. Наверное, хотелось увидеть собственными глазами, что мобиль отца с его соглядатаем все еще на месте. А может хотелось запомнить то, что оставалось там, за вековыми деревьями, уходившими своими кронами в небо, или глянуть на грязную дорогу, в которой застряла чья-то карета и кто-тоторопливо, и ругаясь на чем свет стоит, выбирался из её нутра.
Мобиль был.
И отцовский прихвостень тоже. Стоял, скристив руки на груди и улыбался. Что ж, его воля, коли хочет чтобы слякать впиталась в кожу ботинок, пусть. И Мишка, перехватив поудобнее саквояж пошёл дальше, все ближе приближаясь к катеру, где уже ожидал его скрестив на груди руки моряк.
Моряк, принял вещи Мишки и небрежно бросил на металлическую скамью у бортика. И тут же обернулся к спешащему мальчишке. Так вот кто из кареты вывалился! Весело подумал Миха наблюдая за щуплым подростком лет пятнадцати на вид. Его голова была скрыта меховой шапкой-ушанкой, чьи уши на ветру были похожи на меховые крылья, хлопающие неуклюжего парнишку по щекам. Одет он был в кожанный, подбитый овчиной тулуп, на котором остались грязные пятна. Мальчишка ловко вспорхнул на катер и с улыбкой обернулся к Мишке протягивая руку.
- Я Георгий, а ты? - Спросил он весело и, до противного, жизнерадостно улыбаясь.
- Миха. - Коротко пожав руку представился Мишка и тут же отвернулся от нечаянного спутника. Миха любил воду. Любил смотреть на нее, а тут целое море! Кажется Мишка, без памяти влюбился в море с первого взгляда.
Катер ловко прыгал по волнам, вертя своим вертилом во всю мощь, и только гарь от угольного топлива портила всю радость момента. Школа приближалась. Их с Гришкой высадили у самых ворот. Не было тут ни причала, ни встречающих, ни провожатых. Только камернный мост и ворота. Стоило пересечь ворота школы, как перед Михаилом открылся каменный двор, заполненный такими же мальчишками, как и он. У всех было почти одинаковое выражение лица - обреченность.
- Еще один … - протянул чей-то противный гнусавый голос, с нотками зависти. Зависти? Михаил обернулся на звук голоса.
Чуть в стороне от основной массы мальчишек разных мастей, стояла группка ребят, не так хорошо одетых, как большинство, а от того со злобой на лице они отпускали неуместные, глупые, а порой и злые шуточки.