И самое главное — в нём ощущалось абсолютное осознание своего места в мире. Он прекрасно понимал, что является лишь винтиком в огромной машине империи, — но это не угнетало его, а, напротив, наполняло чувством долга и гордости. Его верность императрице была не слепой покорностью, а осознанным выбором человека, видевшего в служении престолу высший смысл своей жизни. Он служил не личности — он служил идее, порядку, традиции, которая старше и значительнее любого отдельного человека. И Соколов его за это недолюбливал, но понимал.
— Что привело вас ко мне, Аким Игнатьевич? — сухо спросил он, поднимая свои синие глаза.
— У меня чрезвычайное сообщение, — голос Соколова звучал напряжённо. — Сегодня в тренировочном зале один из учеников, Михаил Короштышевский, продемонстрировал силу, превосходящую даже способности его отца. А вы, Пётр Владимирович, знаете, насколько силён Николай. Механизмы зала подчинились ему мгновенно, словно были продолжением его воли. Он разобрал их на винтики, просто поддавшись силе. И если бы не его контроль, сейчас бы на одного наставника у вас стало меньше, Пётр Владимирович.
Рука директора дёрнулась, и он поставил жирную кляксу на документе. По тому, как он выругался, Аким понял, что бумаги важные.
— Вы уверены? — тихо спросил он. — Короштышевский‑старший является одним из сильнейших иных нашего времени…
— Более чем уверен, — твёрдо ответил Соколов. — Мальчик едва контролирует эту силу, но потенциал у него колоссальный. Ему нужна помощь, обучение, иначе это может обернуться катастрофой. Я не знаю, как его обучить. Не знаю, какой план ему подойдёт. Было бы лучше, если бы его учил отец или тот, кто учил Николая.
— Наставника Уткина уже нет с нами. Поэтому пока вам, наставник Соколов, придётся своими силами учить мальчика. До приезда императрицы и её распоряжений я ничего не могу предпринять, — глава лицея развёл руками. — Вы же понимаете: это не в моей власти, мы все принадлежим ей. И где сейчас Николай Короштышевский, я не знаю. Возможно, на очередном задании, а возможно, где‑то за границей. Но я сделаю всё возможное, чтобы для мальчика подобрали наставника. Пока же все трое, как и планировалось, в вашем ведении.
Соколов сжал кулаки. «Опять эти бесконечные ожидания», — пронеслось у него в голове. — «Императрица использует детей как оружие, ломает их судьбы ради собственной власти. Сколько ещё талантов будет искалечено, пока она решает, что с ними делать? Она ведь одержима иными и не просто хочет усилить династию — она мечтает смешать кровь своей семьи с кровью иных. А ещё лучше, чтобы сила передалась девочкам. Эту силу нам не просто так послали: даже мы, мужчины, с трудом несём это бремя. Женщины? Что будет, если беременная женщина начнёт мастерить механизм? Чей осколок души она туда подсадит? И сможет ли пережить содеянное?»
— Понимаю, — сквозь зубы произнёс он вслух. — Но промедление может стоить нам жизни, и, возможно, не только моей.
— Мы должны следовать протоколу, — глава лицея откинулся на спинку кресла. — Интересы государства превыше всего.
Соколов промолчал, лишь коротко кивнул и развернулся к выходу. Внутри кипела злость — но он знал, что сейчас любые слова бесполезны.
***
В столовой стоял привычный гул: стук ложек, смех и перешёптывания учеников, запах свежевыпеченного хлеба и горячего, с гвоздикой, вареного компота. Женя и Мишка заняли место у окна, поставив подносы с едой.
— Ты правда думаешь, что царевич Алексей — подходящая цель? — тихо спросил Мишка, помешивая ложкой кашу. Он уже побывал у доктора, и тот прописал ему укрепляющий настой. Слишком он был слаб и бледен тогда. А в остальном с ним было всё в порядке.
Женя огляделся, убедился, что их никто не подслушивает, и наклонился ближе.
— Говорят, он слаб. Не станет достойным правителем, и лучше бы царевна Нина села на трон. Но это слухи. А если он умрёт, императрица будет в ярости, — в голосе Жени звучала холодная расчётливость. — Это может ослабить её позиции.
— Но стоит ли убивать человека только ради этого? — Мишка поднял глаза. — Может, есть другой путь?
— Система не меняется без крови, — пожал плечами Женя. — Ты сам видел, как они обращаются с теми, кто им не нужен. Твой отец, моя семья…