«Под её чутким руководством мы учимся жертвовать личным комфортом ради величия империи. Её воля — как северное течение: неумолима и неизменна».
Саша добавил финальную фразу, сопровождая её широким жестом:
«Она ведёт нас сквозь бури сомнений к сияющим берегам будущего, даже если путь этот тернист и требует от нас всего, что мы имеем».
Соколов улыбнулся:
— Теперь это звучит так, как нужно. Те, кто знает правду, увидят её. Остальные услышат лишь хвалу. А теперь — марш на тренировку! А после зайдите в лабораторию. Вас троих хотят видеть.
***
В лаборатории они были только единожды — на первой экскурсии. И поэтому сейчас никто из мальчишек не понимал, зачем их туда отправили.
В мастерской, что прилегала к лаборатории, было жарко. Металл плавился в тиглях, механические детали щёлкали и вращались на длинных столах, а воздух пах маслом, озоном и раскалённой медью — запахом силы, запертой в железе. Наставник стоял над разобранным механизмом размером с мизинец.
Существо напоминало металлическую стрекозу: тонкие лапки дрожали, стеклянные глаза светились мягким янтарным светом, будто в них теплилась какая‑то неведомая жизнь.
— Она снова не держит баланс, — раздражённо произнёс один из учеников со старшего курса. А потом его светлая макушка резко обернулась на вошедших. — У нас гости, наставник Орлов.
— Это не гости, Павел, — Орлов развернулся в их сторону. — Наставник Соколов прислал своих учеников. Считает, что нашёл неогранённый алмаз. Короштышевский, подойди. Что нужно сделать, чтобы химера ожила?
Мишка удивился: «Что? Неужели уже начались занятия? Но ведь им даже не преподавали теорию!»
Он осторожно подошёл и осмотрел механизм. Стрекоза уже была собрана. Её слюдяные крылья поблёскивали в дневном свете, выпуклые глаза из кошачьего глаза смотрели на него словно настоящие.
Мишка действовал на инстинктах, словно кто‑то шептал ему, что нужно сделать. Он молча коснулся латунного корпуса двумя пальцами. Механическая стрекоза вдруг замерла. А потом расправила крылья. И взлетела, описывая плавный круг под потолком. По мастерской прокатился восхищённый шёпот.
Но Орлов не улыбнулся. Потому что в этот момент почувствовал нечто другое — зависть? Пожалуй. Зависть к старому другу. Отыскать такой талант! Все же Соколов действительно лучший.
— Больше так не делай, — строго произнёс он. — Для таких простейших механосов мы не используем свою силу, а берём заёмные души. А ты влил в ядро химеры часть своей души, хоть и крошечный кусочек. Но это лишь приближает твой конец. Кто мне скажет, почему иным запрещается использовать свою силу? — Он обратился к своим ученикам.
— Потому что чем чаще мы прибегаем к силе собственной души, тем быстрее можем стать неуправляемыми чудовищами. А для таких приговор один.
— Именно, Роман. Для каждого из нас разработан личный протокол, по которому мы работаем. И лишь единицы, вычерпав себя до дна, могут остаться в своём уме. На сегодня всё. Но ты, Михаил, молодец. Позже объяснишь мне, как ты понял, где ядро у механоса и в чём различие между химерой и механосом?
***
День приезда императрицы, а значит, и конкурса, приближался, и лицей наполнился волнением. По коридорам сновали мальчишки, натирая полы до блеска; в актовом зале устанавливали дополнительные светильники, а ученики шептались о том, кто станет победителем.
В комнате общежития Мишка, Женя и Саша готовились к выступлению. Им велено было одеться в парадную форму.
Оделись.
На Черкасском однобортный китель из тёмно‑зелёного сукна сидел как влитой. И даже очень подходил к его длинному носу. Про Дурова и говорить нечего: он, казалось, в этом кителе на свет и появился — прямо в нынешнем возрасте. И шитьё серебром, и сияющие пуговицы не казались чем‑то избыточным, глупым. Рыжие волосы отлично сочетались с изумрудным цветом парадной формы. Даже эполеты не выглядели излишеством.
Миха же чувствовал себя ряженым. И китель в плечах поджимал — неужели он раздался за этот месяц на казённых харчах? И пуговицы бесили. И фуражка эта с кокардой давила на оттопыренные уши — потому что Соколов заставил их заправить внутрь.
— Может, стоит надеть что‑то более… торжественное? — задумчиво произнёс Мишка, разглядывая свой парадный мундир.
— Куда ещё торжественнее, Короштышевский? Ты не на бал собираешься, — покачал головой Саша. — Оставим всё как есть. Простая форма лицея — знак того, что мы говорим от лица всех учеников, а не пытаемся произвести впечатление роскошью.