Женя кивнул:
— Верно. Пусть видят, что мы — обычные лицеисты, а не придворные льстецы.
Они проверили текст ещё раз, сложили пергамент и спрятали его во внутренний карман мундира.
— Помните, — тихо сказал Саша, — мы не просто выступаем. Мы бросаем вызов. Но делаем это так, чтобы никто не смог нас обвинить.
Мишка сжал кулаки:
— Мы справимся. Мы должны.
Женя хлопнул его по плечу:
— Конечно, справимся. И пусть она услышит то, что мы хотим ей сказать. Даже если вслух мы будем говорить совсем другое. Слышите? Гудит. Значит, пора во двор.
И мальчишки бросились из общежития в холл, где их ровным строем вывели на улицу встречать Великую императрицу Ольгу.
***
За кулисами актового зала царила суета. Другие участники конкурса нервно расхаживали туда‑сюда, повторяя свои речи; наставники давали последние наставления, а слуги проверяли освещение.
Трое друзей стояли в стороне, стараясь не привлекать внимания.
— Волнуешься? — тихо спросил Женя у Мишки.
Тот кивнул:
— Да. Но не из‑за выступления. Из‑за того, что будет после.
Саша положил руку на плечо каждого:
— Что бы ни случилось, мы в этом вместе. И мы готовы к последствиям.
Из зала доносились голоса членов комиссии, шум разговоров зрителей, стук стульев. Где‑то рядом наставник Соколов обменялся парой слов с одним из организаторов и незаметно подмигнул ребятам.
Ведущий объявил их номер.
— Пора, — выдохнул Саша.
Мишка и Женя переглянулись, расправили плечи и шагнули на сцену, освещённую сотнями свечей. В зале повисла тишина.
Глава 10 Конкурс
Газовые фонари в актовом зале горели ровно, без дрожи, будто даже пламя здесь было выучено стоять по уставу. Сцена казалась слишком высокой для троих мальчишек — и слишком узкой для того, что они собирались сказать.
Мишка сделал шаг первым. Почти неосознанно — как будто тело помнило репетиции лучше, чем разум. Женя шёл следом, чуть выверено, с тем самым спокойствием, которое не бывает у спокойных людей.
Саша замыкал.
И уже в этом порядке чувствовалась их роль. Зал встретил их тишиной, в которой не было ожидания — только оценка. Где-то в верхнем ряду комиссия. Холодные лица. Плотные воротники. Бумаги. Перья. Чуть ниже — наставники. И отдельно — императрица.
Ольга сидела так, будто кресло под ней не имело права быть удобным. Спина прямая, взгляд неподвижный. Но в этой неподвижности было не спокойствие — а привычка держать мир на расстоянии.
Она смотрела на сцену так же, как до этого смотрела на порты, карты, отчёты. И на дела тех, кто сейчас стоял перед ней. Подружились? Забавно…
— Это было бы некстати, — пробормотала она едва слышно.
— Ваше Величество? — Татьяна, сидевшая рядом, вопросительно взглянула на нее.
— Все замечательно Татьяна Михайловна. — Ольга улыбнулась уголками губ, но взгляд от сцены не оторвала.
Мальчишки начали говорить.
Сначала всё было правильно.
Слишком правильно на взгляд Ольги.
Голос Дурова лёг первым — торжественно, почти по канону:
— Её величество обладает редким даром — видеть в каждом подданном его истинное предназначение…
Черкасский подхватил мягче, с выверенной паузой:
— …в её мудром взгляде нет места иллюзиям…
Ну а сын Николая завершил, чуть опустив подбородок и взгляд его Ольге не понравился:
— …она распознаёт силу там, где другие видят слабость.
Зал кивнул. Замечательное вступление.
Ольга не изменилась в лице. Легкая улыбка, слегка склоненная голова, лишь пальцы, лежащие на подлокотнике, стали чуть сжали подлокотник. Начало ей не понравилось.
Речь текла дальше.
И чем дальше она текла, тем тоньше становился лёд под словами.
— Под её чутким руководством, — произнёс Женя, — мы учимся жертвовать личным комфортом ради величия империи… — Он произнёс это почти с благоговением. Но пауза после слова «жертвовать» повисла чуть дольше, чем требуется для приличия.
Мишка это не исправил. Наоборот — сделал крошечный вдох, как учили. И это было почти незаметно.
Почти.
Но в первом ряду один из членов комиссии перестал писать и с удивлением и непониманием взглянул на них.
Императрица же впервые чуть сместила взгляд.
Не на говорящего.
А между словами.
Как будто искала там не текст — а намерение.
Мишке стало не по себе, было ощущение, что императрица видела его насквозь. Смогут ли они ее переиграть?
— Её воля, — продолжил Саша, — как северное течение: неумолима и неизменна…
И в этом месте что-то изменилось.
Не в речи.
В восприятии.
Потому что слово «неумолима» прозвучало слишком точно.