По дороге домой неугомонные сорванцы упросили-таки заехать к дяде Яну. Для детей это всего лишь несколько раундов «данеток[1]», а для Инны — крюк в сто километров: брат жил за городом. Доро́гой набрала его.
— Сумасшедший дом Ростовских слушает, — раздался в трубке голос брата на фоне оглушительного визга детских голосов.
— Ого! Да у вас там весело! — рассмеялась в трубку Инна. — Наверное, мы будем лишними… или нет? Мальчишки в гости просятся.
— Не вопрос. Приезжайте. Когда вас ждать?
— Да, собственно, мы уже едем.
— А, ну да. О чем это я? Когда это ты заранее предупреждала? — добродушно подколол старший брат. Инна скривила потешную моську, хоть он и не видел.
— Не ворчи! А лучше ставь чайник, мы скоро будем!
Сказать, что Инну чуть не сбили с ног племянницы, когда она подходила к дому, — это не сказать ничего. Маша и Настюша бросились ей на шею, обнимая и целуя. Стали наперебой громко рассказывать о своих важных детских делах, пытаясь перетянуть внимание тети на себя. Девочки застеснялись старших двоюродных братьев, как это водится у детей при встрече. Все вместе они дошли до летней веранды, где сидел Ян за накрытым столом и возился с самой младшей трехлетней дочерью Олей. Племянники поздоровались с дядей и умчались куда-то вглубь двора с девочками. Увлекшись играми, им стало не до взрослых.
— Кто тут самый красивый на свете? — улыбнулась Инна пухлощекой малышке, но Ян был бы не Ян, не прими удар сестры на свой счет:
— Красивый? — фыркнул он. — Бери выше — совершенство!
Инна тихо рассмеялась этой нелепости. Один только безобразный шрам, что пересекал щеку от разорванной брови и терялся в щетине, придавал ему диковатый, совсем не располагающий вид. Прямой неломкий взгляд серых глаз из-под низко нависших бровей с годами приобрел стальную твердость. Взлохмаченные светлые волосы, припорошенные сединой, добавляли первобытного колорита его суровой внешности. Но Ян относился к той удивительной породе мужчин, которая сочетала в себе несочетаемое: обладая отпугивающей наружностью, при этом он имел любящее преданное сердце и доброжелательный нрав. Но эту изнанку своей натуры он показывал только самым близким.
— Привет, совершенство! — поддразнила сестра, нагнулась и поцеловала его в колючую щеку, заодно погладив девчушку по голове. — Опять что-то строишь? — отметила на нем рабочие джинсы и рубаху с закатанными до локтей рукавами.
Каждый год на просторной придомовой территории появлялись новые постройки. Брат был строителем не только по профессии, но и по призванию.
— Старушкам помогаю, — проворчал он и ткнул пальцем себе за спину, указывая на монастырь, что соседствовал с его участком. «Старушками» он ласково называл монахинь. Инна уселась напротив и стала разливать чай по чашкам.
— Что на этот раз?
— Теплицы устанавливаю.
— Тоже хорошо. Будут потчевать тебя овощными рагу в знак бесконечной благодарности.
— Увольте, — фыркнул он.
Ян на своей шкуре не раз испытывал их благодарность в виде проповедей и слова Божьего, и в виде постных супов и рагу, а постились они, похоже, круглогодично. И, тем не менее, как бы он не бухтел на обитательниц женского монастыря, где и повстречал свою будущую супругу, а соседствовал с ними в мире и согласии, являясь единственным и незаменимым мужчиной среди кучки набожниц.
Ян пересадил на другое колено притихшую дочь, которая стала с любопытством разглядывать нового человека, и, в свою очередь, поинтересовался делами сестры.
— О! Просто замечательно! Одобрили мой проект, и уже со следующей недели я буду разрисовывать стены в новом центре для детей. Ты только представь: несколько квадратных метров нетронутого полотна превратятся в сказочные миры под моей кистью! Единороги, эльфы, гномы, русалки… безграничный полет фантазии, неиссякаемое буйство красок! — воодушевилась Инна, впрочем, как и всегда, когда речь заходила о ее любимом деле. — Правда на все про все дается не так уж много времени… но ничего, думаю, справлюсь!