Отпустил Эндрю, смутно понимая, что переборщил, но внутри меня словно что-то надломилось, уже не мог сдерживать себя от крика и ругани. Меня изнутри раздирала досада: столько для него делал, столько утешал его, поддерживал, даже жизнью рисковал ради него, а он только и делал все это время, что причитал и лил слезы! Мне же было не намного легче!
Эндрю снова опустился на пол, уставившись в стену перед собой.
— Опять? — с нетерпением выпалил. — Встань!
— Оставь меня! Оставь! Дай мне умереть так, как этого хочу! — сорвался на крик пациент, поднимая голову ко мне.
— Ты достал уже! Встань, я сказал! — резко и довольно грубо прикрикнул на него и, видя, что он и не думает этого делать, сам поднял его.
Эндрю не собирался стоять на ногах, вместо этого повиснув на мне. У меня и так уже подкашивались ноги, а теперь, когда он навалился на меня всем своим весом, сам еле удержался.
— Вытащи их! Вытащи! — заверещал Эндрю, хватая меня за плечи. — Дай мне умереть! Дай мне умереть уже один раз! Не могу больше!
— Прекрати истерику! — таким же тоном закричал. — Заткнись уже наконец! Заткнись! Ты задолбал меня уже своим нытьем!
— Ты такой же, как они все! — истошно проорал тот, не выпуская меня из хватки. — Они не давали мне умереть, и ты не даешь! Ты мучаешь меня точно так же! Что ты хочешь от меня?! Что я сделал?! Почему вы все меня режете?! Он меня ножом резал, а ты — своими действиями!
— Заткнись, я сказал! Закрой рот! — срывая голос, завопил, уже слабо различая, что происходит вокруг нас: для меня перестало существовать что-либо, кроме изуродованного лица Эндрю, застывшего передо мной.
Что-то случилось со мной в тот момент. В помешательстве оттолкнул потерявшего контроль над собой пациента, и он упал на пол, не устояв на ногах и ударившись затылком. Со стоном подтянув к голове руки, Эндрю закрыл ими лицо и начал рыдать уже в голос, не сдерживая себя. Это был даже не плач, а крик. В этот момент и опомнился, осознав, наконец, как безобразно было то, что вытворял несколько секунд назад.
— Не мучай меня! Не мучай меня… Дэвид, пожалуйста! — сквозь рыдания выдавил из себя Эндрю, не отрывая рук от лица.
Закрыл рот рукой, чувствуя, что сам не могу сдерживать слезы. Меня с головой накрыло непередаваемое отвращение по отношению к самому себе: хотелось просто забыться, перестать существовать, лишь бы только не ощущать больше эту жгучую боль от своего мерзкого, гнусного поступка. Что я наделал? Господи, почему ты допустил это, почему дал мне упасть так низко? Не железный, тоже не мог больше терпеть это, находиться тут… Они своего добились.
Опустившись перед Эндрю, обхватил обеими руками его голову.
— Прости меня, — дрожащим от слез голосом проговорил, — прости, пожалуйста, умоляю тебя… Прости меня, я не… Не должен был… Господи! Господи, почему сделал это?
Вместо того чтобы поддерживать этого несчастного, больного человека, оттолкнул его, накричал на него, сделал ему больно! Мне уже было неважно, что он видит мои слезы — только что показал нечто такое, что было в разы хуже них.
— Прости меня! — снова через боль выпалил, обнимая бедного сломавшегося пациента.
Два взрослых крепких человека сидели на полу и рыдали, как дети… Вот то, чего добивались эти выродки из лечебницы. Безумие. Знал, как оно выражается. Только сейчас окончательно понял, уже почти ничем не отличаюсь от Эндрю — сам сошел с ума.
— Прости меня, клянусь тебе всем, что у меня осталось, что больше никогда не сорвусь на тебя, — чувствуя, как кружится больная голова, проговорил и, оторвав Эндрю от себя, посмотрел замыленным взглядом на его затылок, — тебе очень больно? Покажи мне, что там.
Увидел, как сквозь его вымокшие волосы сочится кровь: падая, он расшиб себе затылок. Измученно выдохнул, осторожно вставая с пола и помогая подняться Эндрю.
— Прости меня, пожалуйста. Сейчас промоем рану где-нибудь, а потом найдем бинты и закроем ее, — негромко продолжил, — пойдем потихоньку?
— Пойдем, — едва слышно прошептал Эндрю, цепляясь за мой локоть обеими руками.
— Давай, тихонечко, — еле переставляя ноги, отозвался, и мы медленно и бесцельно к побрели к лестнице.
Попасть на второй этаж оказалось невозможным из-за огромной дыры между лестничными площадками, потому нам пришлось вернуться назад. Единственный путь лежал через полумрак заброшенного отделения, по темным пустынным коридорам. Мне очень хотелось верить, что они были пустынными, потому что бороться с ужасами лечебницы у меня уже не оставалось никаких сил.
В темноте приходилось передвигаться буквально на ощупь, ведь боялся, что аккумулятор может разрядиться, и почти не использовал прибор ночного видения. Все это время, прислушиваясь к странным звукам за стенам и скрипу прогнивших досок под ногами, раздумывал только об одном: мне было омерзительно на душе от того, как низко опустился в своем стремлении выжить любой ценой. Был морально более зрелым, чем несчастный Эндрю, потому нельзя было требовать от него стойкости и силы духа. Он и постель-то за собой заправить был не в состоянии. Боялся, что одним своим необдуманным, малодушным поступком мог разрушить доверие между нами, а это стало бы страшным ударом для меня.
Так мы и брели по мрачным коридорам заброшенного женского отделения, врач и пациент, ставшие совсем неотличимыми друг от друга. Так и не сумел отыскать уборную, но вместо этого мы забрели в прачечную, откуда доносился странный пугающий звук.
— Что это? — прошептал Эндрю, остановившись перед работающей сушилкой.
Также остановился рядом и уставился на жуткую машину, чувствуя, как внутри меня начинает нарастать уже ставшее привычным чувство неконтролируемого ужаса. Крышка сушилки была приподнята, и внутри ее барабана с неприятным звуком плескалась какая-то темная вязкая жидкость… Во всем этом было что-то пугающее и противоестественное, ясно было одно: в заброшенном отделении сушилка не могла заработать сама по себе.
— Оставь это, — с плохо скрываемой тревогой ответил, подводя Эндрю к умывальнику, — это просто сломавшаяся сушилка для белья.
Все время, пока промывал его рану под водой, мой взгляд то и дело падал на жуткую пугающую машину — мне хотелось поскорее убраться из этого места и вовсе не из-за опасения встретить кого-то из других пациентов. В ушах постепенно начинало ощущаться уже ставшее привычным странное жужжание. Полтергейст… Это жужжание было его голосом. И сейчас смотрел на темное вязкое нечто, плещущееся в сушилке, и мне начинало казаться, что это была вовсе не вода…
— Там Полтергейст? — странным тоном спросил Эндрю, который все это время норовил повернуть голову и посмотреть на сушилку.
— Нет, это просто грязная вода. Не смотри туда, там ничего нет, — под пугающие мерные звуки ответил, и снова воцарилось молчание.
Чтобы как-то унять нарастающий страх, решил поговорить с пациентом.
— Не злись на меня, Эндрю, — с горечью сказал, — очень корю себя за то, что поступил так с тобой. И очень хочу, чтобы ты знал, никогда больше так не поведу себя, что бы ни случилось. Очень хочу, чтобы ты простил меня.