— Ты слишком безрассудный и самоотверженный, Дэвид, — с ярко различимой горестью в голосе ответил тот, — ты готов отдать свою жизнь за другого, не думая о последствиях. Поэтому и не говорил тебе о том, что над нами здесь проводили эксперименты. И поэтому и не пойду с тобой дальше никуда. Такие, как ты, нужны обществу, а такие, как я, — нет. Дай мне принять хоть одно самостоятельное решение в жизни.
Окончательно поник. Мне было прекрасно известно, что он не станет меня ждать, а просто уйдет, куда глаза глядят, спрыгнет вниз — с его стороны можно было сделать это. Был бессилен, теперь уже поздно было пытаться что-то исправить: мне нужно было внимательнее следить за изменением его состояния. Но не мог же уследить абсолютно за всем! А теперь все уже было предрешено. Потерял второго пациента. Потерял…
— Это твое право, — с трудом выговорил, с болью смотря на него, — если ты хочешь идти сам — иди, не стану тебя удерживать.
До чего же больно сделалось мне в этот момент: отчетливо осознавал, не должен позволять депрессивному пациенту уходить из-под своего контроля. Психически больные люди страдают от искаженного восприятия действительности, они видят мир под иным углом. Этот факт нельзя назвать недостатком или дефектом — это всего лишь особенность. Но задача здоровых людей всегда состояла именно в том, чтобы помогать больным и направлять их действия тогда, когда возникает такая необходимость. Потому что сильный, как бы наивно это ни звучало, должен помогать слабому. Только по причине того, что в этом мире есть некоторые люди, которые считают так, он не скатывается окончательно в пучину жестокости и бессмысленной злобы. Потому и существуют психиатрические клиники, хосписы и центры помощи обездоленным.
Но не справился. Не смог направить несчастного и зависимого человека.
— Хочу попросить тебя только об одном, — заявил, посмотрев на него с надеждой, — многое делал для тебя и теперь имею право просить тебя тоже сделать для меня кое-что. Если у тебя есть хоть немного уважения ко мне, — Эндрю посмотрел на меня, потирая затылок и, по-видимому, ожидая, что скажу, — прошу тебя только об одном: пообещай мне, что ты попробуешь выбраться из клиники. Через мужское отделение можно выйти в административный блок, где расположен главный выход. Ты должен попасть туда, понимаешь? Ты должен попасть в мужское отделение и оттуда — в административный блок. Утром было объявлено об эвакуации, потому все двери должны быть открыты: ты сможешь беспрепятственно уйти. Если же нет — в ординаторской на третьем этаже и на вахте на первом хранятся ключи: возьмешь ключ и откроешь двери. Оставлю их открытыми, если буду проходить там раньше тебя и если они окажутся все же закрыты изначально. Запомни. Двери на первом этаже. Оставлю их открытыми для тебя. Но ты должен попытаться спастись. Должен. Пообещай мне, что сделаешь это. Пообещай и сдержи свое обещание.
Пациент замешкался в нерешительности. Почти не мог видеть в темноте выражения его болезненного лица, но даже без этого мне было понятно, что он не знает, как поступить: ему не хотелось делать мне больно отказом, но и выбираться из клиники по своим убеждениям он тоже не желал.
— Пообещай мне, Эндрю! — сорвался на крик от безысходности, чувствуя, как жалко звучит мой голос.
— Обещаю, — почти шепотом проговорил он, но этот шепот разнесся эхом в пустоте, бывшей некогда огромным залом.
Не знал, верить ли его обещанию. Откуда мог знать, сдержит ли он его? А вдруг оно было произнесено лишь с целью вселить в меня надежду?
— Ты пообещал мне, — словно одержимый, сказал, — ты пообещал, понимаешь? Дал слово! Если ты обещаешь что-то кому-то, нужно держать свое слово! Ты слышишь меня?
Эндрю опустил голову и несколько раз кивнул.
— Ты пообещал мне, — повторил, чувствуя, как сам начинаю поддаваться беспросветному отчаянию.
Повисло долгое молчание: не знал, что еще сказать, но и уходить боялся, наверно, от понимания того, что уже никогда не увижу этого бедного замученного человека, который одним своим присутствием помогал мне не скатиться в бездну безумия и одиночества. А теперь… Боялся думать о том, что будет после того, как останусь один…
— Спасибо тебе за все, что ты делал для меня, — прервал повисшую тишину Эндрю, — всегда это буду помнить. Надеюсь, ты выберешься отсюда. Искренне желаю тебе этого.
Нет ничего дороже простой человеческой благодарности…
— Тебе тоже спасибо за то, что ты был рядом со мной все это время, — подавленно отозвался, — без тебя бы не справился. И мне будет очень не хватать твоей незримой поддержки.
— Какой поддержки? — не понял Эндрю.
— Присутствия, — пояснил, — человек не может выживать в одиночку. Он ломается, теряет волю в одиночестве. Только благодаря тебе еще до сих пор не сошел с ума — если бы был один, уже давно потерял бы волю к жизни.
— Не теряй, — коротко проговорил пациент.
— Ты тоже, — кивнул, зная, что он на самом деле уже давно потерял.
— Прощай, — дрогнувшим голосом сказал Эндрю, снова посмотрев на меня.
— Прощай… И прости, если когда-либо сделал что-то не так, — сквозь непередаваемую душевную боль ответил, медленно поворачиваясь к темному коридору, ведущему в мужское отделение.
Но меня остановил безумный, почти одержимый голос Эндрю, донесшийся из-за спины:
— Берегись, Дэвид. Он все еще там. Он долго ждал этот момент, и он насладится им вволю. Он будет мучить тебя, если ты попадешься ему. А потом убьет. Берегись. И не отдавай ему свою жизнь.
Обернулся в последний раз, с горечью посмотрев на несчастного пациента, который так и не смог перебороть свои страхи. Задержав взгляд на нем, но ничего больше не ответив, медленно двинулся вперед, в кромешную тьму мужского отделения…
Сделал несколько шагов вперед, ничего не видя вокруг себя, — не из-за кромешной темноты, царившей в этом старом узком коридоре, а из-за непереносимой душевной боли, которая охватила мое измученное сердце. Не смог спасти еще одного человека, того, кто заслуживал возможность увидеть белый свет, как никто другой. Да и разве можно было вообще говорить так: заслужить возможность? Никому не дано право лишать другого жизни, свободы, достоинства.
Теперь снова остался один, но хуже всего было то, что остался с пониманием того, что из-за моей оплошности, невнимательности и бессилия мой пациент, несчастный, больной, но добрый и отзывчивый человек, оказался обречен на гибель. У него не было жизненной стойкости, да и откуда она могла взяться у того, кто прошел через многолетние истязания и унижения? У того, кто был психически болен, неустойчив? Такие люди, наоборот, всегда нуждались в большем понимании, в заботе и опеке, потому что жестокостью невозможно вылечить человека. А я не смог спасти его. Как и многих других до него.
Мое сердце рвалось на части от собственного бессилия, от горести одиночества. Прошел всего несколько метров, вслушиваясь в скрип старых досок под ногами, но мной уже ощущалось ледяное касание пустоты. Казалось, провел в одиночестве целую вечность, и теперь холод и обреченность стали такими явными, такими всепоглощающими. У меня не осталось уже ничего, никого. Только сейчас, наконец, начинал вновь замечать, какая безнадежность и какой ужас поселились в моей душе, потому что теперь был оставлен наедине с ними. Рядом не было ни одного живого человека, с которым мог бы просто тихо поговорить о своих надеждах.