- Доброй ночи, Доррин.
Петра застегивает куртку, поворачивается и уходит.
Доррин принимается подметать кузницу, размышляя над услышанным. "Кто-то кует мир"...
Ну надо же выдумать такую нелепицу!
LII
- И как нам теперь улаживать дела со Спидларом?
- Отменить дополнительные пошлины, - звучит из середины зала чье-то предложение.
- Чья идея? - спрашивает Джеслек, обернувшись на голос.
Никто не отзывается.
- Если ты не дашь обогащаться спидларцам или Черным, наживаться станут хаморианцы или норландцы, - говорит толстый, лысый мужчина, сидящий в первом ряду. - А не они, так сутианцы. Торговля, она как вода: поток должен куда-то течь.
- Но почему бы ему не течь к нам? - вопрошает Джеслек.
- К нам... Это легче сказать, чем сделать.
- Может, сделаем пошлины на товары с Отшельничьего еще выше? высказывается другой Белый маг.
- Куда еще? Они и так уже увеличены на сто процентов.
- Ну и что? Это же пряности, вина и предметы роскоши. Многие ли в Кандаре могут позволить себе носить их шерсть? Пусть люди раскошеливаются, а выиграет от этого не Нолдра или Хамор, а наше казначейство.
- А не пустить ли собранные пошлины на постройку еще большего флота?
- Пустить-то можно, но зачем нам столько судов? - подает голос Керрил.
- Чтобы прервать морскую торговлю с Отшельничьим, зачем же еще? фыркает Джеслек.
- Триста лет назад это могло бы сработать, но после Креслина у нас не осталось ни судов, ни денег. Теперь от такой политики толку мало. Сейчас мы добились лишь того, что Отшельничий покупает наше - заметьте, наше! - зерно не напрямую у нас, а у норландцев. Они приобретают хлеб в Хайдоларе и кораблями переправляют на Отшельничий, а в обмен получают товары, производимые на острове. Конечно, островитянам зерно обходится дороже, чем раньше, но мы несем еще большие убытки, чем они.
- Насколько я понимаю, - вступает в разговор Ания, - по мнению Джеслека, нам жизненно необходимо лишить Отшельничий возможности вести морскую торговлю.
- В теории все это звучит прекрасно, - хмыкает лысый маг, - однако никому из наших предшественников ничего подобного сделать не удавалось. Неужто, Джеслек, ты и вправду думаешь, будто прежние Советы одобряли растущую мощь Отшельничьего? Может быть, они специально теряли десятки судов и тысячи солдат?
- Конечно, нет, - Джеслек хмурится, но тут же на его лице снова появляется улыбка. - Но пойми, сейчас Черные не могли бы использовать ветра, даже будь у них новый Креслин. А значит, нам нужно лишь посадить на суда больше магов.
- Сколько?
- Не так уж много, а это позволит установить надежную блокаду Отшельничьего. Норландцы не захотят терять суда. Торговля с островом того не стоит, - говорит Джеслек с самодовольным видом человека, нашедшего верное решение.
- Может и так, - пожимает плечами другой маг. - Представь Совету детальный план.
Совет переходит к обсуждению следующего вопроса, а Джеслек все еще улыбается.
Улыбается и Ания.
LIII
- Ну что ж... Попроси его...
Молот бьет по искривленным концам сломанной тележной скобы, и Доррин не столько слышит, сколько улавливает тревожный шепот. Машинально отметив, что металл остыл, он снова отправляет деталь в огонь, а когда она раскаляется, поднимает глаза и видит в дверях кузницы Петру.
- Джеррол умирает, - слышится другой женский голос, более глубокий и хрипловатый.
- Доррин - кузнец, - резким тоном заявляет Яррл.
- Но он и целитель.
- А кто заплатит за потраченное им время?
В висках юноши пульсирует боль: деньги деньгами, но отказать в помощи он не может. Вынув скобу из огня, он кладет ее на наковальню, наносит серию последовательных ударов и отправляет на кирпичи перед горном для охлаждения. Потом, убрав молот, пробойник и кувалду на полку, Доррин оборачивается навстречу Петре и молодой женщине с прямыми каштановыми волосами и воспаленными, покрасневшими глазами.
Жаркий воздух от горна шевелит кудряшки Петры и заставляет ее щуриться.
- Ты поможешь?
- Я могу лишь попытаться, - отвечает он, продолжая раскладывать свои инструменты. В отличие от Яррловых, они хранятся в идеальном порядке.
- Ты даже не спросил, в чем дело! - Петра кашляет. - Джеррол, маленький братишка Шины, умирает от лихорадки.
- Кто да что, для меня не важно. Хочу я этого или нет, но я целитель.
На лице Петры появляется сочувственное выражение.
- Прости, я не знала. Это, наверное, очень трудно.
- У меня есть время помыться?
- Пожалуй, без этого не обойтись, - говорит Петра, окидывая его взглядом. - Гонсар ни за что не поверит, что пропотевший, закопченный кузнец может кого-то исцелить.
- Ладно, я быстро. Только ополоснусь и прихвачу посох.
- Да уж, посох, пожалуйста, не забудь, - тихонько говорит Петра.
Ежась на холодном ветру, Доррин вытягивает колодезную бадью, и тут кто-то дергает его за штаны.
- Опять шалишь, маленькая плутовка? - юноша поглаживает Зилду между ушками. Взъерошив ей шерстку на шее, он уносит воду в свою комнату, где торопливо моется и облачается в темно-коричневый наряд целителя.
Петра уже торопливо седлает Меривен.
Тележная мастерская Гонсара находится примерно в трех кай от кузницы, вниз по склону холма. Два просторных сарая стоят по обе стороны от желтого двухэтажного дома с широким крытым крыльцом. Подобранная в масть упряжка битюгов вывозит со двора пустую подводу.
Петра останавливается у коновязи. Доррин спешивается и, оставив посох в держателе, поднимается на крыльцо.
- Это и есть твой хваленый целитель, дочка? - бурчит Гонсар, широкоплечий толстяк с маленькими, глубоко посаженными под тонкими бровями зелеными глазками. Его линялая синяя туника и штаны заляпаны грязью. Шина кивает.
- Но платить ему ты не будешь!
- Я заплачу, - встревает Петра.
- Можно мне взглянуть на ребенка? - спрашивает Доррин.
- Пожалуйста, почтенный целитель. Дочка покажет дорогу.
Доррин присматривается к тележному мастеру, ощущая внутри мерцание хаоса, а потом следует за Шиной в дом.
Мальчик, несомненно, умирает. Его бьет озноб, несмотря на закрытые ставни и множество наброшенных на него одеял.
Пальцы Доррина пробегают по детскому лобику. Лихорадка сулит мальчику смерть в самом ближайшем времени.
- Он, случаем, не порезался, не поранился?
- Нет, ничего такого. Два дня назад занемог, и ему становилось все хуже, а сегодня не смог прийти в сознание.
- Есть у вас ванна, которую можно наполнить водой?
- Ванна? Ты, должно быть, спятил! Ванны - это измышление демонов или наследие проклятущего Предания! - сердито ворчит Гонсар.
Глаза Доррина уподобляются черной стали.
- Ты хочешь, чтобы ребенок умер? - спрашивает целитель, буравя толстяка взглядом.
- Но ты же целитель, вот и спасай его.
- Я не всемогущ и знаю пределы своих возможностей. Без холодной ванны, которая собьет жар, у меня ничего не получится. А если подождать подольше, то его не спасет и величайший целитель в мире.
- Отец, умоляю тебя...
- Под твою ответственность, дочка. Впрочем, ты уже взяла ее на себя, когда привела в дом этого малого. Пусть делает, что считает нужным. А большое корыто есть на кухне, - добавляет Гонсар, уже поворачиваясь, чтобы уйти.
- Можешь согреть немного воды? - спрашивает Доррин Петру. - Боюсь, колодезная будет все же холодновата.
Когда обе женщины убегают за водой, юноша снова прикасается к воспаленному лбу. Он не знает, что за недуг поразил ребенка, но улавливает внутри него безобразные белесо-красные вспышки.
Когда большое корыто на кухне наполняется чуть теплой водой, Доррин поднимает мальчика с постели. Петра и Шина помогают ему снять с больного пропотевшее насквозь белье.
- Ему потребуется все сухое: белье, постель, полотенце, - произносит Доррин, опуская стонущего, дрожащего мальчика в воду.