— Одна надежда на божью милость да на его крепкое здоровье, — заявляли они в один голос, стараясь не заглядывать в расширенные зрачки Иоанновых глаз. — Что с ним будет теперь, ведомо лишь всевышнему.
«А что будет со мной?! — хотелось во весь голос завопить царю. — Пес с ним, с этим выблядком, но ведь тот не простит — вот что страшно!»
Царевич пришел в себя лишь один раз, да и то перед самой кончиной. Первым это заметил Роман Елизарьев, как успели прозвать присланного королевой аглицкого лекаря. Он же первым разобрал и просьбу царевича, который еле слышным голосом позвал отца. Спустя несколько минут Иоанн уже сидел в изголовье умирающего.
— А помнишь, как ты меня на ноге катал? — прошептал царевич.
— Помню, — глухо отозвался царь.
— А деревянную лошадку, серую, с гривой червецом, помнишь? — не унимался Иван.
Царь зло засопел и молча кивнул. Умирающий меж тем все вспоминал и вспоминал, но странное дело — ни одно из них нельзя было датировать позже шестилетнего возраста, то есть все они относились ко времени двойника, а не нынешнего Иоанна.
— А я ведь тебя сразу признал, — отчетливо шепнул под конец умирающий. — Признал, да сам себе говорить о том не велел — все боялся. Ты уж прости, ладно? — И протянул руку, проводя ею по правой щеке царя, но вдруг отдернул ее и испуганно посмотрел на Иоанна: — А ты иной, — протянул он тоскливо. — А где ж батюшка мой? Куды ты его? — и после недолгой паузы жалобно попросил: — Ты боле не бей меня, хорошо? Я и сам помру.
— Ты поживи еще, поживи, — взмолился царь, с ужасом продолжая думать о грядущем возмездии за содеянное.
Не простит ему сына двойник, ох, не простит.
— Нет уж, — загадочно улыбнулся Иван. — Меня, вон, лошадка отцова давно заждалась. А ты… прощай, — произнес он, закрывая глаза.
На сей раз навсегда.
…А Третьяку в ту ночь приснилось странное. До этого он никогда не видел во сне сыновей-царевичей. Ни одного. Федора не мог, потому что тот так и остался в памяти смешным трехлетним карапузом, но и Иван тоже почему-то не являлся ни разу, а тут…
Снилось Подменышу, что он стоит в распахнутых настежь дверях конюшни и спрашивает нарядно одетого сына, какого из коней ему вывести.
— Я ныне на своем поеду, — тот в ответ, и Третьяк с удивлением увидел, как откуда ни возьмись у бревенчатого тына, ограждавшего большой двор, появилась маленькая серая лошадка с красной гривой. Подменыш присмотрелся и скептически усмехнулся. Краска на гриве кое-где облупилась, и было отчетливо видно, что лошадка деревянная.
— Ну, на этой ты далеко не ускачешь, — улыбнулся он сыну, но тот очень серьезно ответил:
— Я на ней дальше любой твоей ускачу. — И стал усаживаться в седло.
Третьяку отчего-то сделалось тревожно на душе.
— А может, кого из моих выберешь? — спросил он.
Царевич отрицательно мотнул головой, поудобнее устраиваясь в маленьком игрушечном седле, и, махнув на прощанье рукой, почти сразу поднялся ввысь.
— Вернись! Разобьешься! — отчаянно закричал Третьяк.
— Прощай, батюшка. Благодарствую тебе за все, — донеслось еле слышно сверху.
Глядь, а царевича уж вовсе не видать. Улетел.
Когда Третьяк проснулся, то первым делом удивленно ощупал подушку. Та была мокрая. Он провел по лицу рукой и понял отчего. От этого удивился еще больше. Весь день он, мрачно бродя по конюшне, гадал, прикидывая и так и эдак, к чему бы такой сон. Ответ пришел через несколько дней.
Лучше бы не приходил…
Глава 18
ПОСЛЕДНИЕ ДНИ
После похорон ужас, вновь вернувшийся к Иоанну, уже не покидал царя ни на день, ни на час. Правда, был он несколько иной, лишенный обычной остроты и напоминал тупую ноющую боль — неприятно, однако терпеть можно. Была в нем и еще одна особенность — прежние страхи и кошмары можно было залить кровью, а вот этот…
Спасение виделось только в одном, сулившем избавление сразу от двух напастей — и от двойника, и от покойника, но сватовство к княгине Хастинской застопорилось, потому об отъезде не могло быть и речи.
Слегка порадовало рождение своего собственного сына, получившего двойное имя. В честь святого, в день которого он родился, малыша нарекли Уаром, а чтобы как-то умилостивить грозного призрака, Иоанн нарек карапуза Димитрием. И пускай малютка страдал падучей, пускай от неведомо какой по счету жены, но он был, и, значит, престол со временем, дай срок, перейдет именно к нему. Кроме того, благодаря ребенку у Иоанна теперь было что предложить мертвецу. Учитывая, что сын его собственный, он рассчитывал выторговать не меньше десяти лишних годков.