— Ведь вот какой хороший человек, бедняга Хорват! — бодро воскликнул он. — Что зря говорить, никогда не надо судить по виду!.. Вот это мужчина, он мне просто нравится!.. Браво! Браво!
Он тут же переписал себе всех избирателей Припаса, — их было одиннадцать, — и долго обдумывал, кто из них проголосует именно так, как он посоветует. Потом с жаром потер руки:
— Вот как бог помогает, когда и не ждешь!
Титу, узнав вечером о планах отца, подпрыгнул чуть не до потолка от возмущения и стал кричать об «измене» и «позоре». Но Херделя был непреклонен.
— Ради какого-то баловства я не желаю на старости лет мыкать горе. Видел, что пишет субинспектор?.. На, читай хорошенько! Вот, пожалуйста! — сказал он, гордо бросая ему письмо.
Но Титу ничего не хотел читать и поклялся, что будет всеми силами бороться против такого предательства. Херделю огорчило то, что сын больше думает о чужих, от которых ему нечего ждать, а не об отце, чья судьба зависит от благосклонности сильных мира сего.
— Ты не сообразил, что Хорват может сослужить нам огромную услугу, если мы исполним его желание? Ты вот не видал вчерашнюю повестку и не знаешь, что проклятый судья так и преследует меня. Одно слово субинспектора имеет большой вес для суда. Когда он скажет председателю суда, так, мол, и так, Херделя — свой человек, думаешь, председатель посмеет пикнуть? Вот как оно делается на свете милый мой… Понятно или нет?
— А я ничего не хочу понимать! — еще упрямее возражал Титу, так как эти соображения и ему казались здравыми.
— Ну так стыдись, ты уж стреляный воробей, столько-то должен бы понимать! — воскликнул глубоко огорченный Херделя. — Посовестился бы, осел!
Вечером того дня, когда Ион побил Ану, к ним домой приплелся дальний родственник Зенобии Думитру Моаркэш и попросил приюта до того дня, когда господь смилосердится и приберет его. Зенобия была в благодушном настроении, оттого что сын приструнил жену, и приняла его без ворчбы, только полюбопытствовала:
— А что у тебя стряслось, дядя Думитру? Чего у Параскивы не остался, у ней ведь хорошо?
— Кто же от добра добра-то ищет, — пробормотал Моаркэш, укладываясь на печке.
Ему уже перевалило за шестьдесят, был он как сморчок, дохлый — муха крылом перешибет. Нижних зубов у него ни одного не осталось, говоря, он шамкал и брызгался слюной. В молодые годы он был и красивый и зажиточный, девки прямо дрались из-за него, он же, вместо того чтобы жениться и угомониться, перепархивал, как пчелка с цветка на цветок, и многие мужики колошматили из-за него своих жен, боясь связываться с ним самим, потому что он был силач и забияка. Извоз полюбился ему больше, чем земля, на извозе он и свернул себе голову. Как-то ночью, когда он возвращался из Дежа, на него напали кочевые цыгане, измолотили его и отобрали лошадей. Года два он отлеживался, совсем охромел. Хворь пожрала его достаток. У него остались домик да сад, тут он и прибился к молодой вдове Параскиве, которая больше польстилась на его дом, рассчитывая, что он не заживется. Но Думитру и не думал помирать, так вот двадцать два года поскрипывал себе помаленьку, и Параскива успела за то время свыкнуться с его немощами. До недавних пор жили они все же в ладу, но несколько месяцев тому назад Думитру взял да продал Авруму свой дом и сад без ведома Параскивы. Хоть он и отдал ей сотню злотых серебром, та не удовольствовалась ими. Она была убеждена, что он получил гораздо больше и припрятал денежки или дал кому-нибудь на сохранение. Зная, что Думитру долго не протянет, Параскива не могла смириться с тем, что деньги попадут в чужие руки, а она, столько лет ходившая за ним, останется ни с чем. Аврум тоже не хотел сказать ей толком, сколько он дал, поэтому Параскива взялась донимать старика сперва руганью, потом колотушками, а в этот день прогнала его со двора и не велела показываться на глаза.
Старик рассказал, как дело было, но нисколько не ругал Параскиву, даже сокрушался, что пришлось уйти от нее и помирать, видно, доведется в чужом доме.
— Не тужи, ты уж довольно пожил, — сказала ему Зенобия в утешение.
Ион, хоть и сердит был весь день после того, как побил Ану, ничего не сказал, иногда только злобно косился на лишнего едока, навязавшегося на его шею. Он, правда, надеялся, что Думитру не нынче-завтра вернется домой, старик, как известно было, жить не мог без Параскивы, одну ее и любил по-настоящему, потому она и вертела им, как хотела. Впрочем, земельные заботы так съедали Иона, что все остальное было ему трын-трава. Он злился, когда видел Ану, которая готовила ужин у печки с расторопностью, какую позволял ей остро выпиравший живот, и все больше склонялся к мысли, что они с Василе Бачу сговорились облапошить его.