— Что такое, что случилось? — переспросил он несколько раз, дергая Херделю за рукав и не получая ответа, потому что старик впился глазами в судью, словно ждал, не взглянет ли тот на него, и тогда умолить его, высказать ему все свое отчаяние и ужас, умилостивить.
Судья же вовсе не обращал на него внимания, словно для него Херделя и не существовал. Зато адвокат через некоторое время обернулся к Херделе и коммерсантской скороговоркой сказал:
— А, господин Херделя!.. Я и не видел вас… У нас с вами будет разговор… Почему вы не явились сегодня на суд?
Учитель сочинил в уме ответ, но пока собирался заговорить, адвокат уже опять беседовал с судьей.
Херделя почувствовал страшную расслабленность во всем теле, в глазах у него помутилось, ему казалось, что он подхвачен головокружительным вихрем, барахтается и никак не вырвется. Точно сквозь сон, слышал он любопытные, нетерпеливые вопросы Титу «что такое, что такое?» и одновременно говор адвоката, рассыпавшийся тарахтеньем, в которое изредка вступал голос судьи, такой знакомый и такой пугающий. Он с безнадежным видом качал головой, и глаза его тоскливо вопрошали: «Чего вы хотите от меня? Чего? Чего?» А вихрь так и гудел у него в голове.
Позже тарахтенье адвокатского говора стихло, судья исчез, и мир как бы снова вошел в свою обычную колею. В большие окна зала, пропахшего съестным и напитками, били широкие полосы яркого весеннего света, проясняя ему душу. Все столики были теперь заняты. В нагретом воздухе перехлестывались обрывки разговоров, громкий смех, нетерпеливые покрикиванья и звяканье тарелок и приборов… И вот за его стол уселся подле Титу венгр-адвокат с бесстрастным лицом, на котором, однако, читалось намерение казаться озабоченным и участливым.
— Судья очень сердит… В крупную передрягу вы с ним попали… А это такой зловредный человек, он уж не прощает!
И Херделя и Титу попробовали заговорить, но торопыга адвокат не дал, а продолжал другим тоном:
— И потом, почему вы не явились на суд, милейший?.. Скверно! Скверно! Возможно, мы бы сошлись на меньшей сумме… Теперь, чтобы вы не почли меня бездушным человеком и не говорили, что я уклоняюсь от полюбовного соглашения, хотя приговор у меня в портфеле, я все же предлагаю…
Словом, он хотел описать имущество, назначить срок аукциона — все только для проформы, чтобы заверить торговый дом Бернштейна, что они не потеряют деньги, причитающиеся им по праву. Потом на аукцион явится только он, адвокат, скупит от имени фирмы всю мебель по цене, которую остался должен Херделя, но ничего не тронет из дому, а Херделя подпишет новый вексель на всю сумму, включая еще судебные и аукционные издержки.
— Ну вот, и чтобы вы знали, какое у меня сердце, давайте назначим опись имущества на четверг, после пасхи, пусть и у вас будут покойные праздники. А у меня в четверг все равно есть кое-какие дела в Армадии, так что я избавлю вас от расходов на мою поездку туда… День торгов мы установим тогда же… Вот так! Ну, по рукам! Значит, договорились… Я бы охотно посидел с вами, но после обеда в пять у меня торги в Бистрице, мне их нельзя пропускать… Итак, в четверг после пасхи, в девять утра… На мой счет вы можете быть спокойны! Если бы аспид-судья был такой же сговорчивый человек, как я… Ну, до четверга!.. Это ваш сын? Очень рад!.. До свиданья!..
Херделя так и не успел вымолвить ни слова. Впрочем, ему и нечего было сказать, он был в полной зависимости от адвоката, при желании тот мог опозорить его перед самой свадьбой Лауры, пустив с молотка все, что было в доме.
— Ладно, пускай так, венгр дело говорит, — сказал Титу, видя, что отец совсем пал духом, и понимая теперь его тревоги. — Он, кажется, приличный человек… Как его фамилия, отец?
— Да разве ты не знаешь Лендвея? — сказал Херделя и потом как-то по-детски ужаснулся: — Опись, аукцион… пропала моя головушка! Что скажет твоя матушка? Что скажет Лаура?
— То есть как «что скажут»? — с жаром воскликнул юноша. — И им не совестно будет еще говорить что-то? Из-за кого же ты терпишь все эти неприятности, как не из-за них?.. Неужели, по-твоему, они настолько глупы, уж даже этого не поймут? Я прямо удивляюсь, что ты еще о них думаешь… Да потом велика важность — формальная опись и аукцион! Он же тебе десять раз повторил, что это только для проформы…
Идя домой вместе с Титу, учитель облегчил душу, рассказав, какой оборот приняла жалоба Иона и что, конечно, сам Ион выдал, что это он ее писал.
— Ион тоже каналья, ясно! — сказал Титу, все больше воодушевляясь, потому что он во всей этой истории усматривал только одно, что его отец — мученик, потерпевший за свою любовь к румынскому крестьянству. — Ну и что такого, отец! Ты должен гордиться, ведь ты же страдаешь из-за того, что заступился за румына, пускай даже румын и оказался подлецом… Это же великолепный подвиг!