— Не живут ли в этой квартире китайцы?
Может быть, шарманщик или продавец мороженого или, наконец, почтальон хочет от радости по-братски разлобызаться с китайцем.
Вот почему великий Ипатьевск, весь в дыму химических заводов, сохранивший веселое сердце и ясный ум, — не удивлялся.
Не удивлялся бы он, если б появился в руках всех портрет поляка.
Дело в том, что над виадуками, висячими мостами, где с пением Интернационала над городом проносились поезда, над небоскребами, имевшими оранжевый цвет, над трубами, похожими на частокол вокруг города, рвались парашютные бомбы, наполненные розовым светящимся воздухом. Воздух вился в кольца, гремел волнами радио, как дождь сухую землю, наполняя сердца лозунгами и восклицаниями:
— Привет Коминтерну!
— Долой интриги Антанты!
— Да здравствует коммунистическая революция восставшего Востока!
И вдруг — огненная полоса пронзила небо:
— Товарищи, радуйтесь!
— Товарищи, слушайте, слушайте и смотрите!
— Варшава наполнена повстанцами. Бои на улицах Варшавы. Пилсудский разорван толпой. Совет министров погиб в своем дворце.
— Товарищи, в Польше коммунистическое восстание!
— Товарищи, власть в Варшаве взята пролетариатом!
Тысячи газетчиков вынырнули из всех переулков:
— Подробности польской революции. Мировой пожар.
— Антанта в тревоге!
Да не одна Антанта была в тревоге.
Горбатый старичок в длинной грязной рубахе, пробиравшийся по наполненным народом улицам Ипатьевска, с тревогой смотрел на небо. Если бы кто-нибудь имел такой тонкий слух, что слышал бы, как падает пушинка, скажем для правдоподобия — мокрая, он, наклонившись к уху старичка, расслышал бы, как старичок бормотал по-немецки ругательства, совсем не подобающие к употреблению в таком возрасте.
Добродушный прохожий подумал бы, что старичок, так часто всматривающийся в небо, бранился потому, что небо занято рекламным трестом, светящимися ракетами и что наблюдательному старичку трудно распознать, какая на завтра будет погода.
Но не то шептали губы, густо заросшие седой бородой.
Они шептали, что формулы едва ли теперь попадут в Германию к великому Эдгарду, что душа бедного Ганса рассеется над российскими равнинами, как этот розовый дым из парашютных бомб. И к тому еще никто ничего не прочитает.
Старичок, испуганно вздрагивая горбом, шел торопливо за город, обходя вокзалы и трамвайные остановки. Он был, по-видимому, несказанно беден и не имел двух копеек на трамвай.
На огромной площади национальные меньшинства, обитающие по берегам Каспийского моря, справляли праздник по случаю коммунистической революции в Китае и Польше. Сбор шел в пользу пострадавших племен Индии, усмиренных англичанами при помощи удушливых газов.
Колоссальные толпы народа окружали площадь.
Море устало плескалось вдали.
Каспийское море в этот день особенно сильно пахло серой.
Старичок пробивался к порту. Время от времени он с завистью смотрел на небо, где на дымовой завесе, под соответствующими коммунистическими надписями, Госкино показывало нового американского бога Ганса Река, возносящегося на небо на автомобиле. Дружный хохот толп словно колыхал море.
Все сильнее и сильнее ощущал старичок запах серы.
Он не обращал внимания на джигитовавших наездников.
— Разрешите пройти, — говорил он вежливо, пробираясь.
Дикие крики наездников, вой гончих собак и выстрелы разносились по полянам.
Вдруг храп загнанной лошади раздался за его плечами.
— Гей! — далеко разнесся крик джигита.
Аркан обвил плечи старика.
— Пустите! — закричал он.
Хохот толп послышался в ответ на его крик.
Горб соскользнул у старика на зад, и толпа поняла, что джигиты инсценируют похищение.
— Сюда… ближе… тащит!..
— Маня, на ногу наступила!..
— Граждане, соблюдайте спокойствие!..
— Смотрите, смотрите, тащит!
— А как кричит естественно!
И старик, поняв, что крики не помогут и что пуля теперь не пройдет мимо него, забормотал гимн Христианского Союза Молодежи — «Ты мой спаситель и покровитель…»
Лука седла больно била ему в бок.
Плотный, пахнувший конским потом мешок покрыл его голову.