Его несли.
Мотор загудел, и волна плеснула в борт.
Качало. Словно огромные темные курганы ночью метались перед его глазами.
— Господи! — И он звучно чихнул, открывая глаза.
Распоротый мешок распахнулся, как мантия.
Он лежал на циновках в юрте.
Ковры и расшитые шелком кошмы спускались с громадных сундуков, окружавших круглую, как яйцо, стену.
Кошемная дверь была полуоткрыта. Монгол сидел перед ней на корточках. В руках у него винтовка и трубка, показавшаяся сначала старичку ножом.
Горы в тумане. Долина под ногами юрты, стада и пустыня, поросшая желтой травой, и далеко вдали — пески.
И Ганс, — это был он — борода валялась в мешке, — Ганс спросил стражу:
— Где я?
Монгол, не оборачиваясь, бесстрастно ответил:
— Пей кумыс.
Ганс заметил круглую чашку, наполненную белой жидкостью. Выпил он ее, как наказание.
Но опять монгол не ответил ничего.
Формулы целлюлозы Ши лежали нетронутые.
Пустыня была вокруг Ганса, и он растерянно проговорил, глядя на бритую голову стража:
— Разве можно здесь найти гребенку?
И со всем густым немецким отчаянием он впустил пятерню в свои спутанные пыльные волосы.
ГЛАВА 18
Заключающая в себе грустную повесть О ТРЕХ КРЕСТАХ
Известно ли вам, что такое три креста?
Тремя крестами германцы метили свои газовые бомбы, начиненные наивреднейшими ядами. Там был иприт, аксины и, наконец, люизит — газ, который, говорят, мог держаться в почве годами. Газ, который лишает природу ее жизни, газ, который не пропускает ни человека, ни растение, не умертвив его.
Добрую славу трех крестов хотели удержать с собой наши враги.
Но об этом дальше.
Теперь нам хотелось бы поговорить об архитектуре.
Эпохи, подобно переживаемой нами, свой след неизбежно должны оставить вначале в архитектуре, а затем в других искусствах. Пятилетие, начиная от 1920 года, характеризуется нащупыванием новых путей. Литература и театр переживали род некоего упадка, шатания, срывов. Так впервые обученный конь мчится, не понимая пути и жуя удила, которые, кажется, наполняют ему тело. А затем он научится понимать дорогу.
В конце указанного пятилетия по всему СССР началось по почину Доброхима и «Треста» бешеное строительство городов.
Мы не намерены город Ипатьевск, начатый стройкой как раз в то время, мы не намерены, повторяю, изображать Ипатьевск как образец стиля коммуны.
Он далеко не совершенен.
В нем отразилось то преклонение пред американской техникой, каковое мы наблюдали в то пятилетие.
Посмотрите на его небоскребы, виадуки, на его стремление нестись ввысь.
Вглядитесь в это часто довольно-таки грубое подражание Нью-Йорку. Архитекторам были благодарны только кинорежиссеры. Им не было нужды для съемок Америки ездить в Чикаго или Нью-Йорк.
Для стиля эпохи нам кажется более характерным воздвижение Ленинстроя, переименованного из Волховстроя.
Вспомните эти колоссальные пространства российской равнины, схваченные гранитом и бетоном в пруды и шлюзы.
Пруды имеют очертания турбин.
Все низко, приземисто, пропахло, так сказать, гранитом и иногда, как мухомор на мшистой осенней поляне, блеснет купол клуба или музея.
Жилища не превышают четырех этажей, но посмотрите, как они развернулись вширь, как утонули среди лесов и парков. Они тоже имеют цвет гранита и этим как бы подчеркивают захваченные у Волхова просторы.
А эти проволоки, разносящие по всему Северу белую мощь Ленинстроя!
Самоед, оставивший кочевье, в деревянной своей избе читает при свете лампочки Вольтера и Энгельса, фабрики, наполненные гулом машин, учреждения, где не уменьшилось — увы — число комиссий и секций, и, наконец, мы с вами, читатель, приехавшие на экскурсию в Петербург, этот странный город, созданный Империей.
Наконец, трамваи и поезда.
Наконец, наша электрифицированная кухня.
Теперь попытаемся, читатель, восстановить в памяти тот вечер, когда Ленинстрой почувствовал запах трех крестов.
В этот вечер, далеко от Ленинстроя, в войлочной юрте, наш знакомец Ганс Рек мирно дремал, опившись кумыса.
Один из добровольных сыщиков завода, где директорствовал Ши, арестовал китайца Син-Бинь-У. Ши, разглядывая ученика комуниверситета, отказался: «нет, не тот». Его смущал слегка шрам на подбородке китайца, но он твердо помнил почти европейский профиль похитителя формул целлюлозы Ши.
И тогда же все еще продолжались по всему Союзу Республик празднества в честь коммунистических революций.
Никто не обращал внимания на то, что Англия, обвиняя Союз в пропаганде в Индии, слала ультиматум за ультиматумом. Их с презрением печатали позади агентских телеграмм, сообщающих подробности о революциях и краткие биографии вождей.