— Ты, — подскочил он к Гансу, — а велосипед где?
Ганс махнул мандатом.
— До выяснения причин я вынужден, конечно, вас арестовать, неизвестный гражданин. Пожалуйте со мной.
Водолив вскипел:
— Кого ты хочешь арестовывать, мышиная твоя рожа! Это мой арестованный!
— Мой! — закричал китаец.
— Мой! — завопил Ганс. — Это я за ними гнался.
Лапушкин выпустил револьвер.
— Кого же нам арестовывать?
Все остолбенело глядели друг на дружку.
Наконец Лапушкин догадался:
— Граждане, я арестовываю вас всех троих.
И он достал громадный полотняный мандат.
— Как дезертиров, — добавил он вдохновенно. — Дезертиры-мыши.
На улице их встретили монахини. Они с воем бросились к Гансу, но комиссар Лапушкин, все еще не уверенный в силе своего мандата, приказал им нести караульную службу.
Так под конвоем монахинь они подошли к районному совету.
Толпа крестьян встретила их ревом. Это немецкие колонисты узнали уцелевших конокрадов.
— Кого ведут?
— Конокрадов!
— Эй, сюда, ребята, конокрадов ведут!
— Где конокрады?
— Бей их!..
Толпа запрудила деревенскую улицу. Немцы порывались к своим конокрадам, глубоко сожалея, что от жары не прикончили их жизнь гораздо ранее. От такого сожаления немцы даже выронили покупки, за которыми приехали в село.
Охрана им показалась подозрительной, и они с дубинами в руках окружили монахинь.
— Так вернее, — сказал старый Гольц.
Он достал мандат, выданный Советом Колонии, и пока развертывался крепкий синий платок, плотно укутавший мандат, из толпы раздался голос:
— Да ведь это он же!
— Кто? — закричала раздраженная толпа.
— Империалист наш!
Группа костромских гостей — рабочих с заводов, вырабатывающих фосфориты, пробилась сквозь толпу. Гладкий режиссер ощупал Ганса. Надежда опять загорелась в его глазах. Он обернулся к своим товарищам.
— Это наш бежавший империалист!
Он со всей актерской строгостью обратился к толпе:
— Граждане, расступитесь. Я арестовываю этого империалиста, как бежавшего из нашей банки.
Син-Бинь-У завопил:
— Это мой!
— Мой! — закричал водолив Сарнов.
— Наш! — закричали монахини.
Комиссар Лапушкин затряс револьвером:
— Мое, как представитель власти на местах, арестовываю!..
Немец Гольц наконец достал из синего платка мандат, развернул его и, как в кирхе, проговорил протяжно:
— Арестованные конокрады принадлежат нам.
Гости из Костромы окружили их третьей плотной цепью.
Все топтались, и никто не мог сдвинуться с места.
На балкон дома вышел секретарь Совета.
— Чего вы там? — спросил он, почесывая голову.
Из толпы завыли:
— Конокрады!..
— Империалисты!..
— Соблазнитель!.. Соблазнитель!..
— Словохотов!..
Секретарь послушал, опять почесался и сказал:
— Должно быть, беспатентных торговок позабрали. Вот орут!
Он послушал и наконец, лениво перегнувшись через перила, проговорил:
— Гражданки арестованные! Ступайте в темную, ведь коли вас сейчас разбирать, ничего не поймешь. Ясно одно, без патента где же торгуют. А там посидите, мы и придем вот после обеда, и разберем вас честь честью. Граждане, не мешайте обороне социалистического отечества, поскольку она является выразителем…
Но тут кто-то крикнул изнутри:
— Секретарь…
— Иду, — и секретарь лениво, словно в болоте, пошел в присутствие.
В арестантской пахло клопами. Лавки не могли вместить всех. У порога сели немцы и, тупо глядя в пол, затянули какую-то песню.
— Кто же кого арестовал? — спросил, оглядывая всех, Ганс.
— Та-а!.. — пожал плечами китаец. — Кто-о?
— Я! — крикнул Лапушкин.
— Я! — прервал его немец Гольц.
— Мы! — закричали монахини.
Водолив, доставая карты, задумчиво протянул:
— Ежели по правде говорить, то кто же тут разберется. А пока что до прихода секретаря не сыграть ли нам в двадцать одно. На банке полтинник. Тебе на сколько?
— Гривенник, — сказал Ганс, беря карту.
ГЛАВА 42
В которой НЬЮ-ЙОРКСКАЯ БИРЖА ИСПЫТЫВАЕТ ПОТРЯСЕНИЯ, а население бежит на пляж, не взяв с собою купальных костюмов
— Положение отчаянное, — думал Рек, — войско требует от меня хлеба и чудес. Посоветоваться не с кем, а тут еще дурак Ганс опять пристает с телеграммами из России. Даже посоветоваться не с кем, ну с кем может советоваться пророк и бог? Пойти разве к Мэри? Женщина умная!
— Снимите противогаз с этой женщины и уходите, — произнес Рек, входя в комнату, в которой под арестом сидела Мэри.