– Черт! – заорал он, высвободил обе руки и зажал мою голову под правой.
Я почувствовал запах пота и адреналина – его ни с чем не перепутаешь. Я уже ощущал его раньше. Так пахли люди, которым только что сообщили, что они должны Рыбаку деньги, и они не знали, что будет дальше.
– Если ты ее тронешь… – прошептал я в его искусанное ухо, услышав, как слова захлебываются в моей собственной крови, – я тебя убью.
Он заржал:
– А как насчет тебя самого, южанин? Что, если я вышибу твои оставшиеся красивые белые зубы?
– Приступай, – фыркнул я. – Но если ты ее тронешь…
– Этим?
Единственное положительное, что я могу сказать о ноже, который он держал в свободной руке, – это то, что он был меньше ножа Кнута.
– Кишка тонка, – простонал я.
Он приставил кончик ножа к моей щеке:
– Точно?
– Ну давай же, козел… – Я не понял, почему внезапно начал пришепетывать, но потом почувствовал прикосновение к языку холодной стали и понял, что нож уже прошел через щеку. – Вонючий…
Я с большим трудом умудрился закончить, поскольку для произнесения этого слова требуется шевелить языком. Но моя дикция определенно была недостаточно хороша.
– Что ты сказал, хрен моржовый?
Я почувствовал, как нож повернулся.
– Твой брат приходится тебе отцом, – фыркнул я. – Вот почему ты безмозглый и страшный.
Нож резко выдернули.
Я знал, чего ждать, знал, что сейчас все прекратится. И что на самом деле я просил этого, да, умолял об этом. У мужчины, унаследовавшего гены берсерка, не было другого выбора, кроме как вонзить в меня нож.
Почему я так поступил? Черт его знает. Черт его знает, какие задачки мы решаем, как прибавляем и вычитаем, чтобы остаться в плюсе. Знаю только, что фрагменты такой задачки пронеслись в моем измученном солнечной бессонницей и проспиртованном мозгу. В плюсе было то, что одному человеку придется очень долго просидеть в тюрьме за предумышленное убийство, и за это время такая женщина, как Лея, сможет уехать далеко-далеко, во всяком случае, если у нее хватит ума оставить себе хотя бы часть денег, о местонахождении которых ей было известно. Еще один плюс: Кнут Хагурояма вырастет уже настолько, что сумеет защитить их обоих. В минусе была моя собственная жизнь, которая, если принимать во внимание оставшееся мне время и качество жизни, представляла собой не слишком большую ценность. Вот, даже я справился с этой задачкой.
Я закрыл глаза, ощущая тепло крови, стекающей по щеке во впадину между ключицами.
Я ждал.
Ничего не происходило.
– Ты знаешь, что я это сделаю, – произнес голос.
Захват моей головы разжался.
Я сделал два шага назад и снова открыл глаза.
Уве поднял руки вверх и выпустил нож. Прямо перед ним стояла Лея. Я узнал пистолет, который она прижимала к его лбу.
– Убирайтесь отсюда, – сказала она.
Адамово яблоко Уве Элиассена ходило вверх-вниз.
– Лея…
– Немедленно!
Она наклонилась, чтобы подобрать нож.
– Его ты уже потерял, – фыркнула она.
Уве развернул поднятые ладони в ее сторону и стал пятиться в темноту с пустыми руками. Мы услышали разочарованную ругань, стук бутылок и шум веток, когда они пробирались между деревьями.
– Вот, возьми. – Лея протянула мне пистолет. – Он лежал на скамейке.
– Наверное, выскользнул, – сказал я и засунул его обратно за пояс брюк.
Я проглотил кровь, сочившуюся с внутренней стороны щеки, ощутил, как в висок бьет мой бешеный пульс, и отметил, что не слышу одним ухом.
– Я видела, как ты вынул его перед тем, как встать, Ульф. – Она прищурила глаз. Семейная черта. – Рану на щеке надо зашить. Пошли, у меня в машине есть иголка и нитка.
Я плохо помню обратную дорогу. Нет, я помню, как мы поехали к реке Альта, как сидели на берегу, как она промывала раны, а я слушал журчание воды и смотрел на каменные осыпи, похожие на сахарный песок, рассыпанный до самых крутых светлых горных склонов по обе стороны реки. И я помню, как подумал, что за дни и ночи, проведенные здесь, я видел больше неба, чем за всю свою жизнь. Лея осторожно пощупала мой нос и пришла к выводу, что он цел. Потом она зашила мою щеку, болтая со мной по-саамски и напевая мелодию, вероятно йойк, способствующий выздоровлению. Йойк и журчание воды. И я помню, что меня немного мутило и что Лея отгоняла комаров и гладила меня по голове гораздо чаще, чем было нужно, чтобы убирать волосы от раны. Когда я спросил, почему у нее в машине есть иголка, нитка и «Пирицепт» и часто ли ее семья попадала в дорожные происшествия, она отрицательно покачала головой:
– Нет, не дорожные происшествия. Домашнее происшествие.
– Домашнее происшествие?
– Да. Его звали Хуго, он дрался и был переполнен спиртом. И в таких случаях оставалось только бежать из дому и зашивать возможные повреждения.
– Ты сама себя зашивала?
– И Кнута.
– Он бил Кнута?
– А откуда, ты думаешь, у него взялись шрамы на лбу?
– Ты зашивала его? Здесь, в машине?
– Все случилось этим летом. Хуго напился и принялся за старое. Он посчитал, что я посмотрела на него с укоризной, говорил, что не тронул бы меня тем вечером, если бы я проявила немного уважения к нему, а не игнорировала: я ведь была всего лишь молоденькой девушкой, а он – Элиассеном, вернувшимся из рейса с большим уловом. Я не ответила, он разозлился еще больше и в конце концов встал, чтобы ударить. Я приготовилась защищаться, но в этот самый момент вошел Кнут. Он бросился между нами и закричал, что папа не должен так делать. И Хуго взял бутылку и ударил. Он попал Кнуту в лоб, и тот повалился, как мешок с картошкой, и я унесла его на улицу, в машину. Когда я вернулась домой, Хуго немного успокоился. А вот Кнут пролежал в постели неделю, его тошнило, и у него кружилась голова. Врач приехал из самой Альты, чтобы осмотреть его. Хуго рассказал врачу и всем остальным, что Кнут упал с лестницы. А я… я ничего никому не сказала, я утешала Кнута тем, что это наверняка больше не повторится.
Я неправильно понял. Я неправильно понял слова Кнута о том, будто мама сказала, что он не должен бояться отца.
– Никто ничего не знал, – продолжила Лея. – До того самого вечера, когда их пьяная компашка собралась дома у Уве, чтобы напиться, и возник вопрос, что же произошло на самом деле. И Хуго рассказал о своей наглой женушке и чертовом щенке и как он поставил их на место. После этого вся деревня узнала об этом. Вот тогда Хуго и ушел в море.
– Значит, священник именно это имел в виду, говоря, что Хуго бежал от своих нерешенных проблем?
– Это и многое другое, – кивнула Лея. – У тебя висок кровоточит.
Она сняла с себя красный шелковый шарф и обернула его вокруг моей головы.
Потом какое-то время выпало у меня из памяти. Я проснулся на заднем сиденье автомобиля, услышав, как Лея сказала, что мы приехали. Она считала, что я совершенно точно получил небольшое сотрясение мозга, поэтому меня так тянет в сон. И будет лучше, если она проводит меня до хижины.
Я пошел вперед и ждал ее в том месте, где меня уже не было видно из деревни. Я уселся на камень. Свет и тишина. Как перед бурей. Или после бури, бури, уничтожившей все живое. Клочья тумана сползали вниз со склонов холмов, как привидения в белых простынях; они проглатывали маленькие упрямые березки, и когда те показывались из тумана, то казались заколдованными.
Потом пришла Лея, словно приплыла, тоже заколдованная.
– Вышел из дому погулять? – спросила она и улыбнулась. – Может, нам по пути?
Тайные прятки.
В ухе начало шипеть и гудеть, меня мутило, и Лея на всякий случай взяла меня под руку. Путешествие наше прошло на удивление быстро, может быть, потому, что время от времени я уплывал куда-то и затем снова возвращался в сознание. И когда я наконец улегся в хижине, у меня возникло невероятно сильное ощущение, что я вернулся домой, что я окружен воображаемой безопасностью и покоем, которых никогда не испытывал в тех слишком многочисленных местах, где я жил в Осло.