– А я не сказал тебе, защитнику угнетенных… Когда мы строились у ворот, начальник колонии сдернул простыни с обнаженных трупов, лежавших на носилках у обочины. На них не было живого места. И для тебя, страдалец хренов, черти уже раскалили сковородку – ждут не дождутся…
– Советуешь позвать священника? – усмехнулся я.
– Думаю, бесполезно… Хотя говорят – Господь всемилостив.
* * *
Два дня мы просто не замечали друг друга. Он читал, а я и читать не мог – волнами накатывала тоска, вспомнилась замученная работой мать, выговаривающая: «Пожалел бы ты меня, сынок, поделал хоть что-нибудь по дому…». Хотелось ощутить на груди крестик на веревочке, который она одела мне, провожая в «ремеслуху». Крестик тот потерялся, а весной паводок затопил ферму, и мать простудилась, спасая коров. Председатель колхоза приехал за мной уже на похороны…
На третий день я не выдержал и, погремев шахматной доской, предложил:
– Сыграем?
Просаживая подряд пятую партию, на пролезание под лавкой, и злясь на это, – обычно чаще проигрывал он, я спросил:
– На самом деле, «порубили бы в капусту»?
– Был бы приказ – порубили… – и, объявляя мне «мат», продолжил. – Этот же вопрос на следующий день я задал старшине. Он сказал, что не повел бы ребят на такое, напомнил, как вечером отрабатывали маневры отхода. Оказывается, с начальством было условлено, об этом знали командиры взводов, стоявшие правофланговыми: если на нас нападут – жестким каре, отбиваясь, мы отходим к воротам, и в зону вводят батальон спецназа с бронетехникой. И была бы там натуральная кровавая каша, а не воображаемый капустный салат.
Утром капитана вывели из камеры. Вернувшись к обеду, он высыпал из пакета на стол кучу деликатесов.
– Питайся… – и развалился на койке, блаженно улыбаясь.
– Что празднуем? – я ворошил продукты, выбирая что повкуснее. – Не вижу «огненной воды»…
– По режиму не положено. А празднуем прощание – завтра отбываю…
– На этап, что ли?
– Какой этап… Ты знаешь, кто приехал ко мне? Петрович, тот самый старшина, с полковником ГРУ из Питера.
– Не хило… Каким это ветром?
– Дружба, Василий, дружба… – первый раз он назвал меня по имени. – Когда друг узнал, что я в тюрьме, сразу поехал в Питер, и, хотя Алексей Петрович уже в отставке, связи, как видно, остались…
– А полковник тут причем? – захрустел я проперченной куриной ножкой.
– За несколько месяцев до «дембеля» меня вызвал старшина. Выяснив, что конкретных планов на жизнь у меня пока нет, он предложил: «Для тебя есть возможность стать профессиональным разведчиком: потомственный военный, знаешь языки, и морская пехота – не фунт изюма… Мой первый боевой командир, сейчас – генерал-лейтенант ГРУ, просил направлять к нему таких «орлов». За все время ты – лишь третий. Те, двое, уже высоко взлетели».
Через две недели в неприметном здании под вывеской градостроительной организации дотошный майор, знакомясь со мной, только что рентгеном не пользовался… Я был зачислен на подготовительные курсы, и в январе следовало прибыть на учебу в Москву.
Капитан откинулся на подушку – его радужное настроение улетучилось.
– И что же ты забыл в милиции?
– После колхоза я получил внеочередной отпуск и застал маму совсем больной. Оставлять ее одну было нельзя… Старшина отнесся к этому с пониманием, сообщил куда надо и поспособствовал быстрейшему «дембелю». Потом, заочно, школа милиции, и Лида…
– Ты великий мастер увиливать от ответов или про полковника нельзя говорить?
– Полковник – это майор, который раскладывал меня на составные части перед зачислением на курсы…
– Выходит, тебе опять сменят фамилию?
– Если так будет… – он задумался, – если так будет, больше всего меня согревает возможность, хоть иногда, навещать их на кладбище…
На следующий день, к вечеру, дежурный распахнул дверь.
– Иванов, на выход, с вещами.
Он ушел, не оглянувшись.
* * *
Не добившись от меня нужных показаний, следователь явно нервничал, и в его напускной доброжелательности появились угрожающие нотки.
– Тебе, по-видимому, скучновато живется, может перевести в общую камеру? Повеселее будет… Только вот не знаю, куда тебя определить: в «обиженку» или к блатным.
Он прекрасно знал, что в любой из них со мной покончат: «обиженные» – за свое, блатные – за свое. Мне уже было всё равно: кашляя чистой кровью, я рвал простыни на платки и понимал, что «финиш» не за горами.