Когда раскрытая «лепестками» наружу капсула позволила вытащить следующий цилиндр, теперь уже стеклянный, Сева глубоко вдохнул. От напряжения грудную клетку сдавило и отпускать стало только сейчас.
Реставратор перенёс стеклянный цилиндр на другой стол осмотреть на наличие повреждений. Сева осторожно наблюдал из-за плеча Артёма Марковича. Мутное стекло не позволяло увидеть, хранится ли что-нибудь внутри.
— На этом этапе понадобится произнести молитву, — вновь обратившись к записям, оповестила Людмила Леонидовна. — Здесь приводится. И нужно использовать печать Солнца, которая закрывает и открывает тайну. Это огонь, Всеволод, — ответила архивист на вопросительный взгляд.
— Истинно так, — подтвердил Артём Маркович. — Закрыто восковой пробкой. Будем нагревать.
— Но прежде молитва, — вставила Людмила Леонидовна и вытянула перед собой руку с распечаткой текста, компенсируя небольшую дальнозоркость.
Сева узнал латынь. Слов не понимал, но звучание языка ни с чем не перепутаешь.
— Domine, protege eos in aeternum, — закончила читать Людмила Леонидовна, и реставратор взялся за вскрытие колбы.
— Вот они, — выдохнула архивист, склонившись над прозрачным боксом, где подсыхали освобождённые от воска цветы.
Сева стоял с противоположной стороны и рассматривал потерявшие цвет ирис и ромашку. Их несколько помятые лепестки по-прежнему сохраняли форму. У ромашки они смотрели по кругу, как ресницы любопытно распахнутого глаза, ирис направлял свои вверх, и лишь двумя прикрывал ромашку от воображаемого солнца.
— Всеволод, вы догадываетесь, почему именно эта форма? — спросила Людмила Леонидовна. Сева мотнул головой, сейчас близость открытия поглощала его полностью, не до разговоров. — Ирис — символ чести и власти. Мужской цветок. Ромашка — смирение и благодать. Женские добродетели.
— Что дальше? — поинтересовался подошедший Артём Маркович.
— Да-да, — заторопилась Людмила Леонидовна. — Осталось три раза обойти цветы в направлении от ромашки к ирису, кажется… сейчас проверю. Но сначала подготовим одежду. Труан описал, что одежды пали на пол после перевоплощения. Представляете, как мы смутим Алейдис и Гийома, если не позаботимся об этом заранее.
Людмила Леонидовна полезла в пакет, оставленный у двери. Сева впервые задумался, что ждёт Алейдис и Гийома, если опыт удастся.
— Как вы будете с ними общаться? — спросил Сева.
— На старофранцузском, конечно, — сказала Людмила Леонидовна.
— И где они будут жить?
— Не волнуйтесь, Всеволод, я устрою их у себя. Через время, когда они освоятся, можете навестить, если захотите. Павел Иванович вряд ли обрадуется новым жильцам, но куда ему деваться, он знал, на ком женится.
Металлический поднос, застеленный мягкой бумагой, на которой лежали цветы, опустили на свободное пространство пола. Сева и Артём Маркович встали по разные стороны от цветов с покрывалами наготове. Людмила Леонидовна начала свой крестный ход. Круг, другой. Пульс у Севы, наверное, ушёл за допустимые пределы. Последний.
Три взрослых человека стояли, глядя на выцветшие до безликой желтизны цветы, и ждали. Тишина в лаборатории стала ломкой, как сухие стебли. Нарушить её, значит признать несостоятельность идеи. Потому молчали.
Через минуту, не раньше, от подноса потянулись длинные струи, похожие на разреженный пар. Они обрисовали силуэты стоявших спиной к спине девушки и юноши. Оба невысокие. Он с широкими плечами, вытянутым лицом и прямым заострённым носом. Она худощавая, с длинными волосами и высокими скулами. Силуэты вбирали в себя пространство, будто утерянная ими материя всё время находилась в воздухе. Пока тела плотнели, в лаборатории словно становилось холоднее. Наконец, воздух всколыхнул женский вскрик:
— Dieu mon!
Артём Маркович на правах старика подошёл к Алейдис и закутал её в покрывало. Сева передал своё Гийому, который довольно быстро справился с потрясением, набросил на себя ткань и продолжил крутить головой, цепляясь за людей и предметы острым, но испуганным, взглядом. Людмила Леонидовна затараторила на певучем старофранцузском, успокаивая молодых людей.
Ключ к двери подошёл. Сева вошёл в тёмную прихожую, переходящую в длинный узкий коридор, привалил к стене рюкзак и стал разуваться.
— Ира, — позвал Сева, не понимая, почему его не встречают, он ведь написал, когда приедет.
В комнате что-то стукнуло, будто предмет неаккуратно положили на стол. Несколько спешащих шагов. Когда Сева поднял голову, Ира бежала по коридору. Пришлось распрямиться, чтобы успеть поймать её худую, как у подростка, фигурку. Ира напрыгнула на Севу, и волна волос скользнула по лицу, щекоча, блокируя кислород. Сева уже забыл, что это за ощущение.