Укладка, акцент на губы.
Ай, кого я обманываю! Запал мне мальчик в сердце, жаль, что нам не по пути.
Сколько ему?
Двадцать четыре, двадцать пять.
Молодой, наглый.
Что с ним, кроме постели, делать-то?
Как-то неожиданно вспомнила, что там, в постели у нас с Илюшей непочатый край остался «деланья». Там прямо много ещё чего можно придумать…
Одёрнула себя.
Соберись, Миронова!
«Вы преподаватель, а не вот это всё», - как сказала бы Раиса Никитична.
«Вы должны хранить моральны облик!»
Смотрю на свою кислую мину в отражении зеркала. Вот так-то лучше, а то придумала, одеваться красивее, губы подкрасить. Буду чаще Никитичну вспоминать, пусть бдит мой нравственный облик, хотя бы ментально.
С горем пополам собралась на работу, всё недовольно поглядывая на свои яркие губы, перед выходом всё-таки стёрла их, заменив, на нейтральную помаду.
- Вах! Миронова, чего такая красива? – первой меня встретила на кафедре Василина, попивая зелёную бурду из стильного шейкера, который всегда таскала с собой.
Я порой завидовала Васькиной железной дисциплине. На протяжении многих лет, а знакомы мы с института, она чётко следовала одному заведённому распорядку дня. Подъём, зарядка, душ, пробежка, здоровый завтрак, вечером спортзал, и всё в том же духе, и так постоянно и непреклонно. Железная Вася, так я её называла, съедая любимое фисташковое мороженое, а она криво улыбалась и говорила, что посмотрит на меня лет в пятьдесят, когда она будет выглядеть на тридцать, а я соответственно возрасту.
Характер бы ещё прокачала, язва такая!
- Нормальная, - пробурчала я, сникая, что всё-таки перестаралась, надо было переодеться.
- Рассказывай! – хмыкнула подруга, обходя меня по кругу. – Олежку простила и прервала воздержание?
- Вась, ты как скажешь! - разозлилась я на подругу, за то, что напомнила мне про Серова.
Не вспоминала о нём с того момента, как ушёл вчера, и больше не вспоминала бы, особенно после его выходки.
- Ой, ну ладно, - Василина нисколько не смутилась, - значит, не Олежа. А кто тогда?
- Никто, - шикнула я, потому что на кафедру чинно, не торопясь, вплыла Раиса Никитична.
Сперва появилась её большая грудь, обтянутая белой блузкой с пышным жабо, затем медленно и неотвратимо вплыла и остальная часть Раисы Никитичны, упакованная в драповый жакет и такую же юбку.
-Коллеги, доброе утро! – первой поздоровалась она томным низким басом, подходя к своему столу и аккуратно ставя на него свой саквояж.
Он был из коричневой потёртой кожи, с золотыми заклёпками и по виду ему было лет сто, как впрочем, и самой завкафедрой.
Нет, она не была дряхлой, она была основательной, непоколебимой, как столпы творения.
На её лице было вечно недовольное выражение, волосы, с проблеском седины, стянуты в низкий пучок, и губы, подведённые алой помадой тонкие и кривые, словно червяк, извивались на лице, даже когда она молчала.
Мы с Васькой, ответили, и чтобы не будить лихо, пока оно относительно тихо, быстро собрали свои вещички и повалили подальше от кафедры, которая сейчас представляла собой место опасное. Судя по виду Раисы Никитичны, настроение у неё так себе, и лучше быть ниже травы и тише воды.
- А вот задницу подкачать для этих брючек тебе не помешает, - семенила следом Васька.
Кто о чём? А Вася, как истинный пэпэшник и гуру спорта, не может пройти мимо моей хилой задницы, которой на её взгляд, не хватает упругости.
- Ничего, меня устраивает, - отмахнулась от неё, лавируя между стайками студентов, попеременно здороваясь и уже мечтая скрыться в своём кабинете.
- Это тебя пока устраивает, - Василина не отставая, попёрлась за мной, хотя ей совсем в другую сторону.
Хватка как у бульдога, особенно если зацепиться за свою любимую тему.
– Но спешу тебя расстроить, Ир, после тридцати, метаболизм замедляется, и мышцы потихоньку начинают сдуваться и зарастать жирком…
- Так вроде же после сорока? - перебила я её, бодро заскакивая на ступеньки лестницы ведущей на третий этаж.
- После сорока вообще мрак, - подхватила она с таким удовольствием, что я закатила глаза, и чуть не сверзилась с очередной ступеньки.