Его задумка разобрать по косточкам и разложить по полочкам с Альфредом тему их будущей командной Большой Игры супротив «малайца» Джека с его Ройял Нэйви, накрылась медным тазом. Конечно, крушение столь далеко идущих планов стряслось не по вине Петровича, однако теперь путешествие в Фатерлянд ему предстояло однозначно, какие бы громы и молнии не метал Василий. Тем паче, на прощание приглашение прибыть ко Двору «адмирала Атлантического океана» «герр Руднефф цу ВладИвосток» публично получил не только от «друга Альфреда», но и от отпрыска самого кайзера.
Обычно несколько зажатый и внешне мало эмоциональный принц Адальберт во время расставания с Рудневым и его офицерами был весел и необычайно оживлен, чем поначалу Петровича немало удивил. Особенно контрастным настроение молодого Гогенцоллерна было на фоне явно недовольного новыми вводными Тирпица. Однако, когда обнаружилось, что баронесса фон Гёц любезно согласилась вместе с ее сестрицей продолжить вояж до столицы Российской Империи в компании с принцем и его офицерами, все стало на свои места. И тлеющие плохо скрываемой мукой глаза Гревеница, и мимолетные взгляды, которыми обменялись Окса и Адальберт, и задумчивая грусть Йохана Шмидта.
«Начинается. Слава Богу, парадные рога я позабыл в их поезде… На этот расклад мне уже не повлиять. Василий получил, что хотел, и слава Богу, два раза. А вот что за "приятная встреча» ожидает меня в Первопрестольной? Это неожиданно и… «чеГ-товски интересно!» Ага, именно так, с мимикой и грассированием нашего молодого Нирода. Как весьма интригующим является и тот факт, что первое частное послание в мой адрес, собственноручно написанное императрицей, вручил мне выступивший выразителем воли Рока адъютант «князя-кесаря» Москвы, Сергея Александровича, князь Феликс Феликсович Юсупов. Он же — граф Сумароков-Эльстон.
Эх, вот как узнал бы этот высокий, широкоплечий, добротно скроенный полковник с добродушной ухмылкой сытого царя зверей на фейсе, что его именем через сотню лет будет называться кошачий корм. Тогда бы и посмотрели на его мимику. Разулыбался тут, понимаешь!
«… Прошу Вас, любезный граф, не отказать, и принять искреннее гостеприимство МОИХ друзей, Феликса Феликсовича и Зинаиды Николаевны. Несомненно, прием Вам будет оказан достойный, а одна, неожиданная для Вас встреча, порадует… Будем иметь Большое Удовольствие позже принимать Вас лично…»
И т.д. и т. п… Короче, есть повод возгордиться, ибо ничем иным, как знаком пристального и благосклонного внимания со стороны Государыни, это послание быть не может. Ага… Муж — голова, жена — шея, так что ли?.. Или «минуй нас пуще всех на свете и царский гнев, и царская любовь»? Ладно, Гревениц и Хлодовский со мной. В случае чего будет кому задницу адмиральскую прикрыть на случай побега, если не пройду тест на корпоративную лояльность. А везунчик Костенко пусть отвезет под Шпиц мои извинения за задержку с прибытием. И сможет еще денек поворковать со своей новообретенной богиней, кстати. Заодно потом доложит все, что не укроется от его внимания на полтавско-потсдамском фронте.
Хм. Неожиданная встреча, которая меня порадует… Вряд ли царица намекает на Сергея Александровича. Да и Юсуповых, мне знавать не приходилось, память Руднева не даст соврать, это все птицы не его высоты полета. Тут не радоваться, а ушки востро держать надобно. «Встреча Вас порадует»… Нет, так можно выразиться лишь про человека мне знакомого, близкого. Из таковых в сферах у нас вращается только Вадик. Но у Юсуповых? С какого рожна? Думаю, это вряд ли…"
Первомай в Москве… Боже, какие воспоминания будоражили его память!.. Это и студенческие посиделки после отбытой нудной обязанности демонстрантов-транспорантоносцев, с пивом, воблой, шашлыками, венгерским черносливом и юными гетерами из Пищевого в Стрешневском парке. И прогулки до рассвета по наполненным ароматами пробуждающихся после зимних стуж деревьев скверам и бульварам ночной столицы. Тоже не в гордом одиночестве, естественно… Птичий гомон, рубиновые звезды башен Кремля на начинающем светлеть восточном небосклоне. Речные трамвайчики, дремлющие у дебаркадера с видом на Ленинские горы… И ее губы. Такие желанные, такие несмелые…
«Нет. Понятно, что ни кремлевских звезд, ни Сталинских высоток здесь я не увижу. И горы эти не Ленинские, а Воробьевы. И таковыми, вероятно, здесь и останутся. Зато и дурость росписи „по большой и чистой любви“, когда он был еще мальчик, а она девочка, тоже осталась ТАМ. Но… КАКАЯ же вокруг средневековая ГРЯЗИЩА!.. Хотя, может, всему виной ливни? Тут вчера, похоже, как из ведра поливало. И сейчас потихоньку еще накрапывает…»