— Баронесса, Вы специально проверяете мои рефлексы на ревность?
— Ой! Сработало! — Оксана-Эвелина весело рассмеялась, — А что, или не имею права? Ладно, «проехали». Понабралась я от Вас, Ваше сиятельство смешных словечек… Мы прошли по длинному коридору, миновав еще двух постовых, и уже в самом его конце Балк меня завел в кабинет, помог снять шубку, пристроил ее на вешалку, а сам повесил шинель в шкаф у входа. Думаю, это его личные апартаменты. В министерских никогда не бывала, но у нас в провинции, в Ревеле, такие, наверное, только у городского главы. Принесли чай, конфеты, выпечку. Вообще, организовал мне встречу Василий Александрович как своей давней подруге, а не как чьей-то брошенной содержанке. Так, за чаем, я ему и поведала все то, что ты уже слышал. Ну и еще про мою учебу иностранных языков обмолвилась, увидев у него на полке у стола стопку словарей и разговорников. Я ведь как-раз шведский тогда изучала, и один томик там меня просто пленил.
А Василий, можно я так его звать буду, не ревнуй только попусту, вот ведь умница, сразу мой интерес понял! И когда уже провожал именно этот-то разговорник и подарил… Так вот. За нашей болтовней он позвонил кому-то, и вскоре к нам присоединился еще один офицер, по фамилии Бойсман, кажется. Этот молодой человек буквально за пять минут учинил мне беглый экзамен по иностранным языкам. Мои немецкий и английский его, кажется, вполне удовлетворили, а говоря про французский он с улыбкой предложил мне взять у него на пару месяцев очень интересный самоучитель, а после этого обязательно пообщаться с «носителями живого языка», так он смешно выразился. Принес мне не книгу даже, а форменный фолиант и откланялся.
Когда он вышел, Балк опять так задумчиво на меня посмотрел, пальчиками постукивая по столешнице, и спрашивает: «Так, значит, вы с сестрицей задумали выступать с концертами… Стоящее дело, пожалуй, баронесса… — На титуле при этом он сделал особое ударение, — Возможно, с аудиторией и даже с репертуаром вам можно будет помочь.» Затем попросил меня подождать его минут пять и куда-то быстро ушел. А вернулся через четверть часа, причем через дверь в дальнем конце кабинета, и не один, а вдвоем. За ним вошел господин, на вид немного моложе пятидесяти, в штатском. Он был худощав, повыше Балка ростом, и тоже весьма недурен собой, кстати… Это и был их самый главный начальник, Сергей Васильевич Зубатов…
Ну, а про то, чем моя поездка в штаб-квартиру ИССП закончилась, и о чем тебя хочет попросить Василий Александрович, а это, как ты уже понял, Ваше сиятельство, касается наших с сестрой планов, расскажу тебе завтра. Прости, пожалуйста, но сегодня я очень устала, денек выдался сумасшедший. Пойду отдыхать. Если не возражаешь, конечно…
Чай остыл. В вагоне все затихло. И только мерный, убаюкивающий перестук колесных пар где-то внизу, заставлял мелко подрагивать в стакане таинственно поблескивающее жидкое зеркальце…
«Ах вокзалы, полустанки, полустаночки…» Петрович поймал себя на мысли, что в той, прежней своей жизни на стыке двадцатого и двадцать первого веков, он никогда столько времени не проводил в поезде. Что само по себе не было удивительным, там и скорости экспрессов были иными, «Сапсан» от Первопрестольной до Питера «шуршал» четыре часа, и конкурентов у железки развелось: и междугородние автобусы, и личные авто, и, конечно, его величество авиалайнер. Но на удивление в той, столь стремительной на темпы перемещения тушки в пространстве жизни, такого калейдоскопа событий и встреч, случайных или предопределенных ходом истории, с ним не случалось. Причем, если сравнивать всю его жизнь до «попадоса» и один лишь этот год. Хотя, если уж быть до конца честным, ТАМ Петрович всегда старался искать поменьше приключений на свою пятую точку. Правда, известная склонность к правдорубству в фейс начальству и играла с ним порой жестокие шутки. Но в этом он был неисправим. Хронически. Там… А здесь?
Поначалу в новой «шкурке», пожалуй, и максимализм, и нетерпимость к тому, что «плохо и не так», не взирая на чины или возраста, были у Петровича в наличии. Во всяком случае первые несколько недель. А вот позже… То ли сказалось наличие «глубинного Руднева», который хоть и в фоновом режиме, но из общей на них двоих черепушки никуда не испарился, то ли своевременные нравоучения Балка оказались доходчивыми, то ли осознание меры личной его ответственности за людские жизни, произвели в характере экс-Карпышева определенные перемены. Возможно, конечно, что просто постепенно начал воздействовать на психику возраст тела Руднева: с годами у большинства умственно здоровых людей рассудительность и осторожность берут верх над рефлекторными порывами молодости. Гормоналочка уже не та, да и жизненный опыт, опять же. Не зря ведь сказано, что за одного битого двух небитых дают.