С каждым днём он становился всё мрачнее и нелюдимее. Зачастую ссорился с кем-то из соседей на пустом месте.
А, в конце концов, умудрился даже со своим другом Питером повздорить. В отместку обиженный приятель растрепал всей деревни о секрете Донована. Сперва никто не принял это всерьёз, лишь посмеивались, что, видно, рыбак повредился умом, раз выдумал такие странные вещи.
Но вскоре сплетни укоренились и дали новые побеги. Чем больше Донован отгораживался от людей, тем больше злых шепотков летело ему в спину. Теперь уже вся деревня шушукалась о том, что рыбак знается с нечистью, что вся его удача – это щедрый дар его бесовских друзей. А кто-то даже болтал, что это не настоящий Донован, что, на самом деле, рыбака в Самайн убили сиды, а это лишь подменыш в его обличии.
Словом, тяжело стало жить Доновану в родном поселении. Но он почти не обращал внимания на эту враждебность. Он жил ожиданием.
Он ждал её и свято верил, что дождётся. Считал каждый новый день бесконечно долгой зимы. Гнал от себя тягостные мысли, что его прекрасная Айне может просто не явиться в назначенный срок.
***
И вот весна расцвела во всей красоте. И настал волшебный день Белтайна.
Донован проснулся ещё до рассвета. Ждал… Весь день ждал её.
Сердце стучало бешено. Всё из рук валилось. Сам не свой ходил. Каждый шорох ловил, всё надеялся услышать долгожданные лёгкие шаги.
Солнце поднялось высоко и покатилось вниз к горизонту, а она всё не шла. Рыбак утешал себя тем, что Дини Ши, наверное, просто боится прийти в деревню при свете дня.
В отчаянии Донован отправился бродить по берегу моря, а потом убрёл на окраину деревни, и дальше к лесу. Как безумный метался меж холмами, надеясь, что она выйдет к нему там, где нет других людей.
Но… она так и не показалась.
Тогда Донован кинулся обратно, опасаясь, что она явится и не застанет его дома.
Когда стемнело, и он понял, что прекрасная фейри не придёт, смертельная тоска охватила рыбака. Жизнь, и без того теперь такая тусклая и пустая, утратила последний смысл. Он даже малодушно подумал, что стоит пойти сейчас, сесть в лодку и отправиться в море… чтобы больше не вернуться.
Уставший от тягостных мыслей и переживаний Донован задремал, сидя за столом.
И вдруг, на самом исходе дня, около полуночи, он подскочил, услыхав тихий, но настойчивый стук в дверь...
Донован бросился на крыльцо. Сердце его готово было выскочить от счастья из груди. Но за дверью никого не оказалось. Только ночь встретила рыбака сонной тишиной.
Он едва не зарыдал от обиды. Решил, что это чья-то злая шутка. И вдруг опустил взгляд и обомлел.
У порога стояла большая корзина, сплетённая из ивовых прутьев. А в ней… лежал младенец.
Рыбак подхватил эту странную колыбель и внёс в дом. При свете лампы он с удивлением принялся рассматривать столь неожиданный подарок. А мальчонка, казалось, рассматривал самого рыбака таким взрослым и мудрым взглядом, что оставалось только диву даваться.
То был славный малыш, с россыпью озорных веснушек, рыжий, как солнышко, как… прекрасная Айне с медными локонами, которую он так и не смог забыть.
Ребёнок казался уже большеньким, не совсем младенчик. И это было странно, ведь прошло всего полгода – ему ещё и родиться было рано.
Но, всем известно, что для фейри время течёт иначе… И, глядя на ребенка, Донован ни на мгновение не усомнился в том, что это его сын.
А потом у него на сердце стало тепло, словно украденная фейри душа вернулась обратно. И жизнь снова обрела смысл.
В ту ночь рыбак пообещал себе, что будет жить дальше, жить ради солнечного чуда, которое он обнаружил у себя на пороге. Ради рыжего мальчугана, которого он назвал в честь своего отца…»
***
– Шоном, – с грустной улыбкой закончил за него сын. – Он назвал его Шоном.
В доме стало тихо. Только угли потрескивали в очаге. Да клубился сизый дым от трубки Донала.
– Пап…
Шон всегда называл Донала отцом, и никак иначе. Рослый, серьезный, даже суровый – Фланаган-старший будто создан был для этого степенного и уважительного слова – «отец». Но то, что Шон хотел спросить сейчас, заставило его чувствовать себя слишком уязвимо, будто он вновь стал маленьким ребёнком. Вот и вырвалось это почти мальчишеское «пап».
Шон опустил глаза в пол, стыдясь своих вопросов и мыслей, но всё-таки решился:
– Почему она нас бросила?
– Она? Бросила? – удивлённо вскинул брови Донал.
– Мама… Я ведь уже не маленький. Я всё пойму. Неужели я был таким плохим сыном? Или ты её обидел чем-то? Почему она ушла?