Фиона ошеломленно посмотрела на него, но в следующий миг он уже опустил голову, чтобы целовать ее так, как не целовал ни один мужчина. Он осторожно покусывал ее, – он ласкал ее языком, он помогал себе пальцами, пока она не обезумела окончательно, содрогаясь от предвкушения разрядки. И тогда он вошел в нее, навалившись всем телом, одним сильным, решительным рывком.
Фиона рассеянно улыбнулась, чувствуя каждый дюйм его горячего, напряженного копья и стараясь вобрать его в себя до конца, без остатка. Она обхватила Реймонда ногами и стала отвечать на его рывки, пока их обоих не ослепила вспышка острого, как боль, наслаждения. Они катались по огромной кровати, сплетенные воедино, содрогаясь от дикого, первобытного экстаза.
Наконец они затихли, все еще тяжело дыша и вздрагивая от возбуждения. Прохладный сквозняк прошелся по их влажным от пота телам. Где-то раздался грохот – наверное, слуги уронили кувшин. Но для Реймонда существовала только Фиона. Он слышал лишь ее частое дыхание и видел светившиеся от счастья бледно-голубые глаза.
– Я мечтал о тебе целую жизнь, – признался он. – И каждый раз мое сердце готово было разорваться от тоски, когда ты от меня ускользала!
– А мое обливалось кровью от горя! – отвечала Фиона и поцеловала его, не скрывая вновь проснувшейся страсти. Она уселась на него верхом и так умело изобразила наездницу, что Реймонд моментально возбудился, опрокинул ее на спину и снова овладел своей прекрасной любовницей. Как будто отполированный меч вошел во влажные, тугие ножны – так естественно было их слияние.
Время словно остановило свой бег. Его течение отмечали лишь невнятный ласковый шепот, вздохи и стоны – секунды и минуты того блаженства, о котором они не смели даже мечтать. Их тела блестели от пота, неистово напрягаясь в древнем, как мир, ритме.
Они двигались все быстрее и быстрее.
Балдахин над кроватью снова зашевелился от сквозняка, хотя и двери, и окна были закрыты. По комнате поплыл пьянящий аромат орхидей, пламя в камине внезапно проснулось и зашумело, грозя вырваться на свободу.
Но они были заняты друг другом и не замечали, что творится вокруг. Реймонд снова подвел свою неистовую кельтскую красавицу к тому волшебному обрыву, за которым лежало ослепительное блаженство, и она отвечала ему с такой же страстью.
– Фиона! – сорвалось с его пересохших уст, когда первые судороги разрядки прошлись по его телу. Фиона присоединилась к нему в этом вихре экстаза, вознесшего их на самый пик наслаждения.
Они долго лежали неподвижно на кровати, принадлежавшей когда-то ее предкам, и Реймонд не выпускал Фиону из объятий. Аромат орхидей внезапно усилился, и Реймонд медленно, заранее опасаясь того, что ему предстояло увидеть, приоткрыл глаза. Экзотические цветы прорастали прямо сквозь каменные стены, чтобы распуститься и через минуту поникнуть, превратившись в кучку легкой сверкающей пыли. Затем его взгляд привлекло большое зеркало, висевшее на стене. Фиона выглядела в нем особенно соблазнительно, плавные изгибы ее спины и бедер так и манили к ним прикоснуться. Высокородный Реймонд де Клер с благоговением смотрел на простую демонстрацию силы любви и волшебного дара женщины, которую он держал в своих объятиях. Он смотрел на абсолютно гладкую, безупречную спину Фионы. Ужасные шрамы, в течение многих лет заставлявшие ее мучиться от стыда и унижения, исчезли без следа.
Реймонд проснулся задолго до рассвета, встал и тихонько натянул штаны, рубаху и сапоги. Он прокрался к двери, но не удержался и еще раз оглянулся на Фиону, раскинувшуюся во сне поперек кровати. Она лежала на животе, согнув одну ногу, и являла собой живое воплощение женской красоты и совершенства. Шрамов на ее спине не было и в помине. Этот непреложный факт стал последней каплей. Больше Реймонд не мог отрицать то, что видел своими глазами. Магия существовала, хотел он того или нет. И Фиона была средоточием и источником этих чудес.
Он спустился в зал и прошел к выходу во двор, стараясь не потревожить сон людей, искавших защиты от неведомых налетчиков под его крышей. Только на кухне можно было обнаружить признаки жизни и то, что он искал. Вернее – кого он искал.
Изольда привычными размеренными движениями месила тесто для хлеба.
Реймонд не без основания считал ее самой старой обитательницей замка и надеялся получить от нее ответы на вопросы, с которыми не справилась бы даже Фиона.
– Стало быть, ты все-таки явился, чтобы расспросить меня? – негромко сказала старуха и рукой, измазанной в тесте, указала Реймонду на стул по другую сторону стола. Реймонд уселся и сложил руки перед собой. Изольда снова взялась за тесто.