– Прошлое – это зола, – сказала она. – Его нам уже не вернуть. Остаются лишь сожаление и тоска по тому, чего уже быть не может. Мой отец постоянно наполнял нашу жизнь в Страсбурге своей скорбью, надеясь на la revanche, когда Франция вернет себе Эльзас. Возможно, сейчас его горячее желание осуществится. Но какова цена?
– Я должна подумать, – сказала я.
Улица де Риволи сама привела меня на площадь Вогезов. В промокшем от дождя зеленом парке гонялись друг за другом с десяток ребятишек. Я думала о детях Эда, Майка. Генриетта готова обречь меня на то, что я никогда не увижу своих племянников и племянниц?
И Аг. Господи, Агнелла! Сердце ее, должно быть, разбито. Она любила меня так же, как собственную мать, а возможно, и сильнее. Представляю себе, как монашки в ее монастыре сочувствуют ей. «Всего тридцать четыре? – скажут они. – Еще не старая, хотя уже и не молодая. У нее было достаточно времени, чтобы заработать себе вечную награду, бесконечный свет, проливающийся на нее. Покойся же с миром».
Мир и покой. Это мой подарок Агнелле. Освобождение от беспрестанных жалоб ее матери на меня. Она всегда старалась настроить Агнеллу против меня. И ненавидела меня за то, что мы с ней так близки. С каким удовольствием, наверное, Генриетта рассказывала Аг про скандалы, которые устраивал Тим. Разыгрывала перед ней свой ужас от всего этого.
А стоило Агнелле сказать слово в мою защиту, и Генриетта наверняка набрасывалась уже на нее. Что ж, больше Агнелла не будет ссориться с Генриеттой по этому поводу.
А как насчет Майка с Мейм и Джона с Розой? Боже мой, они все знают про меня и Тима Макшейна. Ох… Из груди у меня вырвался тяжкий стон. Неужели теперь весь Бриджпорт судачит о моем позоре? Представляю, как Генриетта изводила их всех своими страхами перед Макшейном. Неужто даже они могут подумать, будто это к лучшему, что Нони умерла? А Эд? Для политика, конечно, проще, если его кузина трагически утонула, чем если она замешана в действующем скандале. Потому что, если я напишу своим близким всю правду, Келли будут опозорены еще на несколько поколений вперед. «Это та самая семья, где сестра не додумалась ни до чего лучшего, как выдать себя за погибшую, а потом вдруг воскреснуть? Наверное, денег хотела на этом заработать». О да, винить во всем будут меня одну. Какое будущее ждет меня тогда? Вероятно, лучшее, на что я могу рассчитывать, – это если Тим Макшейн просто убьет меня. Вернись я в Чикаго, навсегда останусь там несчастной старой девой, опозорившей свою семью.
Я огляделась по сторонам, стоя на площади. Дождь закончился. Листочки на липах разворачивались к солнцу, которое наконец-то припекало, похоже, уже всерьез. Весна. Ну вот. Я в Париже. Живу. Работа. Конспирация. Может быть, та Нони Келли, которая когда-то жила по адресу Саут-Хиллок, 2703, и вправду уже растаяла в пространстве. Умерла. И я вдруг начала напевать про себя:
Нет, никто не видел. Она стала теперь невидимкой. Она свободна. Я бормотала эту песенку себе под нос всю дорогу, пока шла домой, в мою комнату, в мою собственную комнату.
– Я сделаю это, Мод. Отвезу деньги в Страсбург, – заявила ей я.
Дело происходило на следующее утро у нее на квартире. Она паковала вещи. Собиралась провести Пасху во Флоренции.
Мод была удивлена:
– По почему вдруг? До этого вы так уверенно утверждали, что не можете этого сделать и не будете.
– Но сейчас я умерла, – сказала я и все ей объяснила.
– Нет, не умерла, – возразила она. – А возродилась. К новой жизни. И как раз накануне Пасхи. Очень немногие получают шанс на реинкарнацию в новой жизни, не удостоившись для этого истинной смерти, – заключила она, когда мы уселись у огня.
Барри принесла нам стаканы с хересом.
– Это «Харвис Бристоль Крим», – сказала Мод. – С ним связана целая история. Харви был епископом церкви Ирландии в Дерри, и…
Но я прервала ее:
– Прошу вас, Мод, не думаю, что я в состоянии сегодня снова воспринимать что-то из ирландской истории.
Она наклонилась ко мне:
– Простите, Нора. Насколько я поняла, если тот мерзавец, который мучил вас, узнает о вашей смерти, он отцепится от вас.