Она вернулась после нескольких месяцев работы медсестрой в военном госпитале в Пиренеях. Очень похудевшая, с темными кругами под золотисто-карими глазами, в волосах добавилось седины.
Отец Кевин сильно простудился, и доктор Грос запретил ему появляться в госпитале. Я застала их с Мод беседующими с этим ирландским парнем – звали его Томас Кеттл, и, думаю, он был приблизительно моего возраста. Отец Кевин представил его как барристера и члена парламента от националистической партии.
– Том женат на одной из сестер Шихи, – сообщил мне отец Кевин.
– На Дочери Эрин, Мод? – спросила я.
– Да. Хотя, Том, я с трудом могу себе представить, что Мэри думает о ваших взглядах на войну, – ответила Мод.
– Она поддерживает мое решение, – сказал он. – И понимает, почему я иду в армию.
Мод фыркнула.
– Редмонд считает, – тем временем продолжал Кеттл, – что если все ирландцы, с Севера и Юга, будут вместе сражаться с Германией, то это объединит нашу страну. Гомруль будет принят на Севере, и тогда…
– Чепуха, – перебила его Мод.
Оба мужчины засмеялись.
– Я пытался попасть к стрелкам, – сказал Кеттл, – но они не берут меня по состоянию здоровья. Есть, правда, несколько ниточек, за которые я мог бы подергать.
– В американском госпитале, где я работаю, есть немало стрелков, – вставила я. – Этот полк понес страшные потери. Я уверена, что они нуждаются в пополнении.
– Что ж, я готов, – отозвался Кеттл.
– Так вы что, сами хотите сражаться, хотите умереть? – спросила Мод.
– Ну, я, конечно, надеюсь остаться в живых, но если не получится, то быть похороненным в земле Франции, которую я так любил, было бы неплохим вариантом, – ответил Кеттл.
– Смерть – всегда плохой вариант, – заметила я.
– Согласен, – кивнул он, – но мы все равно должны сражаться за европейскую цивилизацию. Если мы позволим растоптать права такой маленькой страны, как Бельгия, какие шансы могут быть у Ирландии, с гомрулем или без него? Мы, ирландцы, в сердце своем все же европейцы. Мой зять Фрэнсис согласен, что наше будущее связано с Европой, хотя сам он пацифист и выступает против войны.
– Как и его жена Ханна, – добавила Мод.
– Это еще одна из сестер Шихи, – уточнил отец Кевин. – Фрэнсис взял ее фамилию, и теперь они с ней Шихи-Скеффингтоны.
– Ханна – суфражистка и, как большинство из них, выступает против войны, – пояснила Мод. – Тысячи женщин из всех воюющих стран подписали рождественскую петицию с требованием перемирия.
– Однако многие из суфражисток все же поддерживают правительство, – возразил Кеттл.
– Потому что надеются что-то от него получить, – сказала Мод.
– Вы очень циничны, Мод, – заметил Кеттл. – Я попытался выразить свои чувства в поэме, которую написал для своей дочери. Чтобы как-то объяснить ей, почему я хочу умереть. Я оставил ее у отца Кевина, чтобы тот переслал ее Мэри на случай, если…
Повисло тяжелое молчание. Господи, нужно и мне сказать что-нибудь.
– Может быть, вы прочтете нам что-нибудь из нее? – предложила я.
Наконец-то и мне попался один из этих поэтически настроенных ирландцев.
Кеттл прокашлялся.
– Я прочту вам только самый конец.
Мод встала.
– Ох, Том, Том, вы обманываете сами себя. Мне больше нравится фраза, написанная на плакате, который Джеймс Коннолли вывесил над Либерти-Холлом: «Мы сражаемся не за короля, не за императора». Почему рабочий класс должен гибнуть за капиталистов?
– Наши мнения могут различаться, Мод, – сказал Кеттл, также вставая, – но я люблю Ирландию не меньше, чем вы.
А я думала о Питере Кили, который находился в центре всех этих перепалок, пытаясь удержать ирландских мужчин от вступления в британскую армию, и о Вудро Вильсоне, пообещавшем, что американские парни не будут умирать в этом конфликте. Его кампания по перевыборам на новый срок держалась на главном лозунге: «Мы не дали втянуть себя в войну».
Томасу Кеттлу и Мод удалось оставаться в рамках приличий по отношению друг к другу, когда они беседовали об общих друзьях из Дублина, чьи сыновья погибли на фронте.
– Может быть, я и против войны, – заявила Мод, – но я не против солдат. Я восхищаюсь их отвагой. Парни, за которыми я ухаживала, вели себя стоически. Они просто надеются, что все это когда-то кончится.