– Я еду в Ирландию, – заявила я отцу Кевину в конце мая. – Я должна это сделать.
14 августа, 1916
– Нет, мисс, – сказал мне молодой клерк британского посольства. – По вашему запросу на разрешение въезда в Ирландию получен отказ – в который раз.
Я уже хорошо знала этого парня. Потому что приходила в его кабинет каждую неделю, начиная с мая. Каждый раз он протягивал мне мое заявление с печатью «Отказать». И никаких объяснений давать не собирался.
– Но они хотя бы читали приложенные мною к заявлению письма от миссис Вандербильт, доктора Гроса, пяти американских медсестер и четырех водителей скорой помощи? – спросила я, указывая на толстую пачку документов у него на стойке.
Он покачал головой и подвинул бумаги ко мне. Все это молча.
Всякий раз я приносила новые письма и новые рекомендации от еще более уважаемых людей, но мне по-прежнему не разрешали поехать в Ирландию.
– Я советую вам, мисс Келли, больше сюда не возвращаться. Вы становитесь навязчивой, – сказал он мне.
– Сколько вам лет? – спросила я у него.
– Не вижу, какое вам до этого может быть дело, – огрызнулся он.
– Думаю, лет двадцать пять, и вы очень здоровый на вид. Хотя начали немного полнеть, и этот цвет лица – видимо, пьете слишком много вина. Мне даже странно видеть молодого парня таким розовеньким и ухоженным. Мужчины, за которыми я ухаживаю в госпитале…
Он развернулся и ушел из-за стойки в заднюю часть конторы.
Новостей от Питера не было, как и возможности добраться к нему.
– Бросьте эту затею, – сказала мне Маргарет, когда я в тот день возвратилась в госпиталь. – Вы действительно хотите, чтобы британское правительство плотно занялось вами?
– Вряд ли они натолкнутся на мой некролог в давних выпусках «Чикаго Трибьюн», – ответила я.
Мы с ней стояли перед комнатой отдыха персонала. Я заступала на ночную смену. К нам подошел Пол О’Тул. Он даже не скрывал, что подслушивает.
– Там один молодой парень хочет увидеть вас, – сказал он. – Это один из американских водителей «скорой помощи», которые были в Вердене.
– Он знает меня? – удивилась я.
– Не совсем вас, Нора, – ответил Пол. – Но я тут разговорился с ним насчет Ирландии. Он из тех американцев, которые любят подчеркивать свое ирландское происхождение. Фамилия его Кеог. Но вот имя жутко аристократическое – Гренвилль Темпл, если вы можете себе такое представить. Он говорит, что его отец родился еще в «старой Ирландии». Вскользь упомянул Мод Гонн, а я ему ответил, что в последнее время ее тут не видел, но зато здесь есть ее подруга. Он в восьмой палате.
Весь май и июнь Мод была в Париже. Мы с ней и отцом Кевином много часов провели вместе в Ирландском колледже, буквально по строчкам изучая каждую английскую газету, которая попадала нам в руки.
– Это мои друзья. И это тоже. Умерли. В тюрьме. Почему мне никто ничего не пишет? – раз за разом повторяла тогда Мод.
– Цензура, – вздохнул отец Кевин. – Никто из наших священников здесь также не получает писем из Дублина. Теперь, когда правительство ввело военное положение, британцы могут делать с нами что угодно.
Хороших новостей было всего две. Смертный приговор Констанции Маркевич заменили на пожизненное заключение, а Имон де Валера, тоже один из лидеров восстания, избежал казни, по словам Мод, потому что был гражданином Соединенных Штатов.
– Все-таки иногда полезно быть женщиной или американцем, – сказала я Мод, помогая паковать вещи в ее квартире на улице Благовещенья в самый последний день перед ее отъездом в Нормандию.
– Мне нужно вернуться к морю, – сказала она, – выбраться из-под этой черной тучи. Я не спала, не ела. Я боялась за своих детей. И я очень, очень опечалена, Нора, когда думаю о своих друзьях, которых потеряла, но одновременно и очень горжусь, что принадлежу к ирландской нации, породившей таких людей.
– Да. Я тоже, – согласилась я.
– По крайней мере, они сложили головы, сражаясь за свободу своей страны, – продолжала она. – А не как наши несчастные ирландские солдаты на фронте, которые воюют просто потому, что их расстреляют, если они не будут этого делать.