– Ирландия не должна впадать в отчаяние, – заявил он аудитории. – Мы, американцы ирландской крови, обещаем отдать свои жизни и свои сбережения ради страны, которая владеет нашими сердцами.
По окончании всего этого отец Кевин познакомил меня с Данном. Он и близко не узнал меня. Полагаю, нынешняя дама с шапкой темно-рыжих волос и в короткой юбке совершенно не походила на ту Нору Келли, которую он знал когда-то.
Отец Кевин расспрашивал Данна о его обращении к мятежному парламенту Ирландии, Дойлу. На последних парламентских выборах население Ирландии избрало своих представителей, которые выступали за независимость. Эти представители не заседали в Вестминстере, а организовали собственный парламент в Дублине. Выборы этого парламента были демократическими, хотя Британия не признала его полномочий. Но Данн утверждал, что объявление Ирландией войны Британии было вполне легитимным, поскольку Дойла избрал народ.
– Католическая церковь признает борьбу Ирландии как справедливую войну, – сказал он.
«Единственная справедливая война – это та, которая только что закончилась», – подумала я. Тем не менее было как-то несправедливо, что весь мир празднует ее окончание, а Ирландия продолжает воевать.
Отец Кевин спросил у Данна, был ли тот в Голуэе. Я была уверена, что так он надеялся получить какую-то информацию про Питера. Однако Данн в Голуэй не ездил. Так что о Питере по-прежнему ничего не было известно.
Я поймала себя на том, что из всех окружающих самые доверительные отношения у меня с Леоном, мужским парикмахером. Мы с ним часто виделись, потому что мою прическу необходимо было периодически поправлять и подрезать.
– Ни единого письмеца от моего… – Ну же, Нора, произнеси это наконец. – …Моего мужа уже сто лет.
Но Леон возмутился. Я что, не понимаю, что такое находиться в осаде? Ирландия. Россия. Армии и постоянные бои. Мой муж, его мать, все там борются за выживание. Мы должны быть стойкими и не терять веру. Ждать и надеяться.
С Леоном мы общались на смеси плохого французского с еще более ужасным английским. Я разговаривала на таком жаргоне, что посетитель парикмахерской, дожидающийся, когда Леон освободится, поинтересовался, откуда я.
– Америка, – ответила я. – Чикаго.
– Тогда говорите нормально, – посоветовал он.
Молодой человек, пришедший к Леону побриться, выглядел очень опрятно и даже щеголевато. Я поймала себя на том, что специально задержалась, чтобы посмотреть, как Леон намыливает его щеки белой пеной, правит на ремне опасную бритву и начинает орудовать ею. Le coupe-chou, тесак для рубки капусты, вспомнила я давний комментарий одного французского официанта и засмеялась. Эти двое болтали между собой по-русски, а потом Леон накрыл лицо парня, которого он называл Серж, горячим полотенцем от подбородка до лба. После этого он взял с полки бутылочку, развернул Сержа и плеснул ему в лицо одеколоном, который пах лавандой. У него были темные глаза и очень аккуратно подрезанные усы наряду с пухлыми щеками. Молодой человек заметил, что я слежу за ним.
– Полагаю, вы ждете, потому что надеетесь, что я дам вам билет. Мне очень жаль, мадемуазель, но я не могу позволить себе столь широких жестов.
Билет? О чем это он?
– Нора – фотограф, Серж. Ее снимки печатают газеты в Соединенных Штатах, – пояснил Леон.
– Выходит, вы хороший фотограф? – уточнил Серж.
– Хороший, – подтвердила я.
Все-таки кое-чему я у Флойда Гиббонса научилась, хотя на моем месте он ответил бы иначе: «Хороший?! Да я величайший из них!»
– Чикаго, – размышлял Серж. – Мы будем выступать в Чикаго. Ну ладно, мадемуазель. Вы можете сфотографировать нашу труппу.
Труппу?
– Ну и, разумеется, – подхватил Леон, – ты пригласишь Нору на премьеру. Новый балет тут в новинку.
Балет, ну конечно! А Серж – это, должно быть Сергей Дягилев из Русского балета. Знаменитость. Но я никогда не смогла бы позволить себе купить билет на его премьеру.
Дягилев вынул из кармана небольшую записную книжку в кожаном переплете и золотую ручку. Он написал записку и вручил ее мне.
– Вот, мадемуазель. Покажете это у служебного входа в театр. Вы сможете посетить репетицию. Установите свое оборудование и…
– Но, сэр, – прервала я его, – моя камера совсем маленькая. И будет намного лучше, если я приду на основной спектакль. Буду стоять за кулисами и снимать танцоров под разными углами.
Я вспомнила Эдди Штайхена, оценившего расслабленные позы моих клиенток на фото, а также Флойда Гиббонса, которому нравились мои «морпехи в неформальной обстановке». Возможно, я смогу подобным образом сфотографировать и танцовщиков балета.