– Но американские женщины как раз в прошлом году получили право голосовать. Они будут в восторге от этих историй. Держу пари, что «Вумэнс Хоум Компэньон» напечатает весь наш материал в полном объеме, – ответила я.
– А что это вообще за издание? – насмешливо поинтересовался Сирил. – Дамский журнал?
– Сирил, стоит привлечь на свою сторону женщин, и они подтянут за собой своих мужчин, – объяснила я.
Он вздохнул, но согласился.
Подборка кандидаток у нас получилась – лучше не придумаешь. Вот Констанция Маркевич. Настоящая человеческая драма. Молодая красавица из высшего общества влюбляется в иностранного аристократа, выходит за него замуж, после чего эта пара организует у себя в Дублине салон, где собираются артисты и художники. И тут наступает прозрение. Она присоединяется к Ирландской гражданской армии, собирает вокруг себя бойскаутов из числа повстанцев, свою Фианну, а во время восстания командует вооруженным отрядом. После поражения ее едва не казнили, но потом избрали в британский парламент (она стала там первой женщиной) и сделали государственным министром мятежного правительства. Первая женщина-министр во всей Европе.
Можно ли сочинить такую историю?
Мы напечатали две ее фотографии рядом. На одной – молодая Констанция в бальном платье, на другой – она же в военной форме.
Теперь Маргарет Пирс. У Сирила был ее портрет: седоволосая старушка с мудрой полуулыбкой на лице – олицетворение доброй и домашней матушки. Но у этой женщины были казнены два ее сына, и это о ней один из них написал в своей поэме: не пожалела двух молодых сильных сыновей ради Великого Дела.
Далее мы рассказали историю Кэтлин О’Каллагэн. Ее муж, бывший мэр Лимерика, был застрелен в прихожей их дома прямо на ее глазах.
– Но давайте все-таки добавим, что она была деловой женщиной, предпринимательницей, – сказала я Мэй. – У нее был собственный магазин. И до сих пор есть.
Кэтлин Кларк с ее мужем Томом жили в Бруклине, и дела у них шли хорошо. Трое детей, родившихся в Америке. Но она вернулась в Ирландию, где ее муж и брат были казнены за участие в восстании. Мэй рассказала мне, что, когда Кэтлин Кларк отправилась в тюрьму, чтобы повидать мужа, она была беременна, но потом случился выкидыш.
– Мы можем себе позволить написать такое здесь? – сомневалась я.
Но потом решила, что даже «Вумэнс Хоум Компэньон» не станет печатать таких интимных подробностей.
Мы написали также о Мэри Максуини, сестре Теренса Максуини, который умер во время голодовки. Она – выпускница Кембриджского университета, научный деятель, учительница и вот теперь – кандидат в члены парламента. Ада Инглиш – одна из первых женщин-психиатров.
Очень впечатляющая компания.
Статью мы с Мэй закончили за неделю.
Сирил читал ее и одобрительно кивал.
– Надеюсь, они победят, – сказала я.
– Обязаны. Потому что оппозиции нет.
– Но…
Наверное, мне этого никогда не понять.
Джон Куинн послал нашу статью в «Вумэнс Хоум Компэньон», а после того, как ее опубликовали, он распространил двадцать тысяч экземпляров издания в США и Британии. Мы с Мэй были на седьмом небе от радости. Все из описанных нами женщин остались очень довольны. Все они отказались занять места в Вестминстерском парламенте, но через несколько недель после выборов собрались в качестве Ирландского парламента, Дойла. Однако война в Ирландии продолжала мучительно тянуться.
Я не удивилась, когда на адрес мадам Симон пришло для меня приглашение посетить субботний салон Гертруды Стайн.
– Вероятно, хочет, чтобы присутствовал кто-то, кто знал ее до войны, – предположила мадам Симон.
«Мэй точно понравятся картины», – рассуждала я, да и нам обеим нужно отдохнуть после Ирландии. Поэтому я надела свое зеленое платье из крепа, и мы отправились в гости.
Ателье было настолько переполнено, что стен практически не было видно.
Американский говор. Громкие голоса.
Когда мы пришли, у дверей стоял одинокий молодой человек. Симпатичный, темные волосы, голубые глаза. И одет лучше всех остальных.
– Привет. Я Нора Келли, а это Мэй Квинливан, – сходу сказала ему я.
– Скотт Фитцджеральд, – представился он и рукой, в которой держал стакан с виски, показал на толпу. – Большинство этих ребят – бывшие солдаты. Прошли войну. А я все пропустил. Был слишком юным для настоящих сражений. Для писателя плохо пропускать крупные события, которые выпадают ему на веку.
– А я думала, что писатель может создать хороший сюжет из чего угодно, – подначивала его я.
– Правда? Хотя, полагаю, именно это я и пытаюсь делать все время. И способен продать любую книжку при условии, что там дело будет происходить в Нью-Йорке, полном «флэпперов» и диких разгульных вечеринок, – ответил он. – Двадцатые годы, леди, век джаза.