– Американка, – сказал он.
– Из Чикаго, – ответила я. – И никого не знаю в Балтиморе.
– Балтиморе?
– Ну, вы ведь из Балтимора? – удивилась я.
– Собственно говоря, семья Стайнов родом из Питсбурга. Точнее, из Аллегейни, но сейчас он уже стал частью города.
Питсбург. Ну, Питсбургом меня не напугать. Чикаго всегда был круче Питсбурга.
Лео тем временем продолжал:
– Мой отец занимался железнодорожным бизнесом и по делам часто ездил в Чикаго.
– Тогда без этого ему было никак, – сказала я.
– Что ж, проходите, проходите. Думаю, вы хотели бы увидеть картины.
– Я сказала, что ей нельзя, – вставила Алиса.
– Не тебе это решать, Алиса. – Он шмыгнул носом. – Полагаю, твой обед опять подгорел.
– Боже мой!
Она спешно исчезла.
– Ну хорошо, – сказал мужчина. – Гертруда, возможно, все еще пишет, но, как и все писатели, она обожает, когда ее прерывают.
– Вы тоже писатель? – спросила я.
– Нет, я художник, – ответил он. – Учусь у Анри Матисса. Вы знакомы с его работами?
– Нет, но я много раз ходила в Лувр. Так что, может быть, проходила мимо его картин.
Он засмеялся.
– Нет, дорогая моя, в Лувре вы полотен Анри не встретите.
Он повел меня в помещение, которое я первоначально приняла за сарай. На самом деле это была комната на двух уровнях – ателье.
Был уже почти закат, и небольшое пространство, в котором мы очутились, через окна заливали розоватые лучи солнца.
Внезапно я оказалась в окружении картин, развешанных от пола до потолка. Их рамы так плотно соприкасались, что казалось, будто стены вспыхивают разными цветами. Взгляду трудно было отделить одну картину от другой или просто разобраться, что на них изображено. Это что, яблоки?
– Мне нравится вот эта, – заявила я.
– Сезанн, – пояснил Лео. – Мой любимый. А у вас хороший вкус, мисс Келли.
– И эта, – продолжила я, подходя к картине, на которой женщина играла на фортепиано.
– Ренуар, – прокомментировал Лео.
– Я так и подумала. Некоторые его работы были на Всемирной выставке.
Я подошла ближе к портрету женщины в шляпе. Лицо у нее было зеленым. Странно. Тем не менее она казалась такой живой. Женщина, с которой мне хотелось бы познакомиться. Я обернулась к Лео:
– А вот эта… она что…
Я остановилась.
Он засмеялся.
– Да, так и есть. Так что вы скажете о нашей коллекции?
– У меня нет слов, – начала я и тут заметила Гертруду, которая сидела в углу за широким столом в окружении кип бумаг. Она слышала наш разговор.
– Тут вы правы. Слов для них действительно нет, – сказала она. – Именно поэтому я заново изобретаю язык. Моя литература похожа на их живопись. Я беру слова по отдельности и перегруппировываю их так, как это никогда не делалось.
Она начала объяснять мне, как изучала работу человеческого сознания в качестве студентки медицинского факультета университета Джона Хопкинса, а сейчас пытается ухватить случайность наших мыслей. Я слушала ее с трудом, потому что вокруг было слишком много такого, на что хотелось смотреть. Меня влекла зеленолицая женщина. Я подошла ближе.
– Это какой-то конкретный человек? – спросила я.
– Жена Анри, – ответил Лео. – Она очень славная женщина, близкий друг моего брата Майка и его жены Салли. Мы все коллекционируем Матисса.
– Матисс, – повторила я.
Лео показал мне другие его работы. На всех были очень яркие краски и странные формы.
– Похоже, вы ошеломлены, – заметил Лео.
– Да, это так.
– И правильно. Хотя одного из его шедевров тут нет – «Голубую обнаженную» мы послали на Арсенальную выставку в Нью-Йорк. И она произвела там сенсацию.
Он тихонько посмеивался, будто шутил. Я кивнула и тоже улыбнулась.
О чем это он говорит?
– Вы, вероятно, знаете того ирландца, который помог все это устроить, – Джона Куинна, – сказал он.
– Знаю, – ответила я, ни капли не солгав, поскольку знала десятки разных Джонов Куиннов.
Исходя из того, что рассказывал Лео, этот конкретный Джон Куинн занимался всем сразу и был затычкой для каждой бочки. Жил в Нью-Йорке, хотя сам был родом из небольшого городка в Огайо. Крутой адвокат и влиятельная фигура в демократической партии, сообщил мне Лео.
К нам подошла и Гертруда.
– Все эти полотна, бесспорно, прекрасны, но вот здесь у нас находятся творения настоящего гения, – сказала она и развернула меня к стене, увешанной картинами с какими-то перекошенными деформированными изображениями.
– Пабло Пикассо, – объяснила она. – Ну уж о нем-то вы наверняка слыхали.
– Простите, нет.
– Она же из Чикаго, Гертруда, – сказал Лео.