Ваня узнал запах Маринэ, он легко пощекотал нос. Это были сухие лавандовые духи в маленьких железных баночках с фиолетовой крышкой. Такая баночка хранилась у Вани в прихожей, и бабушка душилась ими на Новый год и на день рожденье. Но Маринэ пахла чуть по-другому.
Медсестра обошла Ваню, и её руки оказались так близко от его лица, что Исаев видел тонкие голубые ниточки вен на запястьях. Секунды ползли невероятно медленно. Она запускала руки и расчесывала, один раз, второй, третий... От её мягких прикосновений волны жара прокатывались по телу Вани от макушки до пят. В это бесконечное мгновение он понял, что к запаху лаванды примешивается другой запах. Запах специй или, может быть, ладана. Этот аромат Ваня тоже знал. Так пахли бабушкины свечи и несколько иконок.
Сладкое наваждение закончилось так же быстро, как и началось. Вот она касалась его, и вот она уже у стола доктора Соломятина, возвращает гребень. Всё прервалось в одно мгновение.
— Вшей нет. Иди теперь, — скомандовал доктор.
Как опытный рыбак подсекает несчастную рыбку, Соломятин выдернул Ваню из океана неги и оставил сидеть на стуле, взъерошенного и растерянного, все равно что та рыба на холодном песке.
— Спасибо, Денис Сергеевич, — выдохнул Ваня.
— Сергей Денисович, бестолочь! — поправил Соломятин. — Шуруй.
Ваня забрал справку, не глядя на Маринэ, и ушёл, густо покраснев. Даже не попрощался. Он бежал по коридору, закрыв уши руками, чувствуя, как они горят. Так Ваня часто позорился перед учителями в школе. «Осить ночки» и «чесочные писы» — его любимые оговорки.
На ужине Исаев сидел задумчивый: он вспоминал нежные прикосновения Маринэ, лавандовые запястья … Одним словом, он мечтал о Маринэ Миколян, и мечты эти омрачал её брат. Где-то там, рядом с волнующими черными очами, вспыхивали и другие черные глаза, так похожие на глаза Маринэ. И эти вторые болезненно светились, и звучал голос Мурата, жалобный, умоляющий. Ваня даже подивился, как веселый обладатель джинсов и прочих радостей жизни может быть таким? Таким затравленным.
Глава 5. Солнца нет.
Прошло несколько спокойных дней, и Ваня, мало-помалу, освоился в лагере. По вечерам в первом отряде был принят обязательный ритуал, как говорится, на сон грядущий. Вожатые, в очередной раз, собрали отряд на веранде: мальчишки уселись на левой стороне, а девчонки скучковались на правой. Вожатая Катерина, прохаживаясь взад и вперёд, стала перебирать события дня:
— Вот Машенька молодец, плакаты нарисовала замечательные. Кирюшина я тоже отметила. Завтра возьмите, пожалуйста, ещё Ирочку Калинину и Леночку, вместе быстрее дорисуете оставшиеся афиши к спектаклю.
Девочки оживленно завозились. — Володя вам поможет всё развесить, да?
— Конечно, Катерина Петровна, — с готовность закивал Володя Симонов.
Он был самым высоким пареньком в отряде. Повесить плакаты для него — пару минут делов, а какая возможность с девчонками остаться без надзора Щукина.
— Кроме того, — продолжала Катерина Петровна, — сегодня было несколько замечаний от поварих. Говорят, что вы, а именно: Лёня Новик, Самарин Никита и даже Женя Дымов, гоняли собак камнями. Женя, это правда?
— Мы камнями не гоняли, — выпалил Дымов, краснея.
— Стыдно! Ты же капитан отряда, — укорил Щукин, — от имени директора к ветеранам отправляют, а ты лагерь позоришь! Наш отряд для всесоюзного альбома будет фотографии собирать, а вы не понимаете масштабы ответственности… всё игрушки на уме!
— Простите, Александр Иваныч, — хором промычали пионеры.
Исаев подумал, что ребята готовы сказать что угодно, только бы Катерина отпустила отряд по палатам. Сегодня все только и ждали, чтобы взрослые ушли. Ване ещё предстояло понять, что спокойных ночей больше не будет и в первом отряде у большинства планов громадье на «после отбоя».
Женя и Лёня ждали удачный момент, чтобы отправиться с Муратом к девчонкам, страшилки рассказывать. Но Ваня сомневался, что им удастся прокрасться мимо вожатых-караульных.