— Ты уверен, что тётки правда настолько стрёмные? — спросила Вика, переступая высокие сосновые корни, как петли вылезавшие из земли. — Они, может, правда ждут, но не так открыто...
— Я слышал разговоры Тамары с врачом. Она с ним по телефону говорила, а потом, не успела даже трубку положить, начала смеяться! Думала, я не вижу… А перед отъездом тётя Оля мне в лицо сказала, чтоб готовился съезжать к Пашке. Мол, даже вещи не разбирай.
— Сука какая! — ругнулась Вика и задумалась.
Ване оставалось только гадать, жалеет она его или нет. Впереди между сосен замелькали железные кроватные ножки. Исаев сначала не понял, но, когда он ковырнул землю носком кедов, всё стало ясно. В траве и на дорожке часто-часто валялись звенья железных пружинок.
Вдоль забора складировали скелеты старых кроватей и пружинные блоки. В крапиве ржавело не меньше дюжины. Эта картина напомнила Ване россыпь перевёрнутых на спину жуков, которым никак не вернуться на брюшко.
— Здесь есть ход в деревню. — Вика указала на неприметную дыру в сетке забора. — Тут через лес самая кроткая дорога.
Бесхозные кровати пустили в дело — прикрывали ими дырявый забор. Да так искусно, что если бы Вика не сказала, так Ваня бы и не догадался.
Пошли дальше, и сменился пейзаж. Между трав заблестела Зея.
— Придёт отец Павел, придёт в лагерь, — сказала Вика, похлопав Ваню по спине. — Только вот...
— Что? — стал злиться Исаев. — Пашка не вернётся домой, хочешь сказать?
— Ну да, — пожала плечами Вика. — Он свой приход любит очень. Люди в деревне его обожают. Все больше местных стали ходить на воскресные службы. Я тебе скажу, если хочешь знать, кто-то из города стал на автобусе привозить верующих в деревню на встречу с отцом Павлом. И увозить потом. Такой вот энтузиазм у трудового населения.
— Да Пашка у нас теперь звезда.
— Прекрати, — одернула его Вика, — ты знаешь, как я к этому отношусь.
— Прекрасно! — огрызнулся Ваня. — А мне как прикажешь быть? Я скоро буду ночевать под забором.
— У тебя никто не может отобрать дом, наверное…
Ваня рассмеялся:
— Томка московская может отобрать у меня всё что угодно. Оля меня ненавидит. И Пашу. Особенно за то, что он теперь у нас поп. Мне даже кажется, если бы Пашка не пошёл в церковники и не стал «антисоциальным элементом», она бы, может, и не выгоняла меня.
— Это ты надежду ищешь, — сказала Вика просто. — Они бы всё отняли, даже если бы отец Павел был самим господом богом, такие жадные!
Дальше шли молча вдоль забора до самого заброшенного дома бабки Вероники.
Там Вика остановилась и сказала:
— Надо разойтись. Пора мне вернуться.
Ваня глянул мельком на запертую дверь, на покосившееся крыльцо и вдруг заметил в траве заброшенный колодец. Его заколотили крышкой для надежности.
— Я тебя провожу.
— Что это за нотки в голосе плаксивые? — улыбнулась Вика. — Ты что раскис, Исаев? Ты шпион или сопля?
Ваня тихонько толкнул Вику вместо ответа. Они пошли по аллее. Тут было много ребятни, смеха, и Ване стало легче. Когда вокруг суета и вопли: «Да здравствует наука, спорт, прогресс… ЦК КПСС…», думать печальные мысли сложно.
— На дискотеку пойдёшь вечером? — спросила вдруг Вика, когда они уже подходили к задней двери кухни.
— Не, — отмахнулся Ваня.
— Ты небось там ещё не был, на танцах.
— Ой, ну и что?
— Я так и знала, что зассышь девчонок позвать. А они, может быть, ждут, пока их такой полосатик на танцы пригласит.
— Хватит, Золотарёва! Ты прекрасно знаешь, что я не хожу на танцы.
— Соглашайся, — настаивала Вика, заглядывая Ване в глаза.
У неё самой глаза были светлые, водянистые, без четкого круга радужки. И оттого Ваня едва-едва ловил её взгляд, даже когда Вика смотрела в упор.
Он нехотя согласился, предвкушая, как Мурат и Лёня станут смеяться над ним, пока он будет с Викой обниматься в медленном танце. Он знал, что она на «медляк» его потащит. Вике всегда нравилось дразниться и давить на самое трудное, что Ване не давалось, это сходиться с людьми и проявляться на публике. А откажешь — так станет дразнить. На все просьбы Исаева вести себя прилично Вика всегда отвечала одно: «Я человек беспартийный, к тому же тёмный. Что думаю, то и говорю. Какой спрос с кухарки, Исаев?»