— Слышал историю про черную Ворониху? — спросила медсестра, замерев.
— Про бабку Вероничку, которая ворует стариков и детей?
— Нет, — продолжила она, не распрямляясь, — правильно говорить Ворониха.
— Слышал, конечно, — пожал плечами Ваня, — ее и в «Огоньке» и в «Гагарине» рассказывают. Мне про Вероничку рассказали еще два года назад в лагере.
— Говорят, что бабка Ворониха жила в этом доме, — Маринэ едва слышно постучала в дверь, — и воровала Ворониха детей из Моховой Пади. Когда за ней пришли родители и попы, то она в дом спряталась и пропала. Заперлась, а когда люди вошли в теремок, то он был пуст. Грязные следы вели в чёрную комнату.
— Наверно, в подполе спряталась… — предположил Ваня.
— Ворониха вошла в комнату, но больше не вышла.
— Вы меня пугаете, — хмыкнул Ваня и добавил печально: — Но я знаю старух и страшнее… Они уже неделю в моем доме живут, жрут за моим столом и спят на моем диване.
Ваня имел в виду родных сестер своей бабушки, Тамару и Ольгу. Они Ваню на дух не переносили, и это было взаимно.
Маринэ рассмеялась, вернулась на территорию лагеря и повела Ваню к двухэтажному теремку с табличкой над входом: «корпус 4». Он был как раз напротив заросшего домика. Разделяли их только асфальтированная аллея и худой заборчик.
Окон в корпусе № 4 было много, они смотрели сразу на все четыре стороны. Веранду теремка заботливо выкрасили в желтый, и она тонула в жарком солнечном пятне.
Маринэ остановилась рядом с железным стендом у веранды. Вместе с ней Ваня посмотрел на плакат, он был не дорисован. На белом ватмане сохла надпись, аккуратно выведенная гуашью: «Первый отряд ждёт победа и …» Фраза оборвалась на половине.
— Это пионеры готовят отрядный уголок к конкурсу. Не дописали что-то, — сказала Маринэ.
«Да, — подумал Ваня в сердцах, перечитав плакат, — а меня вот никто не ждет!»
— Заходи, — вздохнула Маринэ. — Вожатыми будут Сашка Щукин и Катерина Давыдова. Сашка сейчас следит за пацанами, чтоб в сон-час не разбрелись. Он тебе всё покажет, расскажет…
Тут дверь в корпус открылась, и в чёрном проёме появился полноватый низенький паренек-вожатый.
— Вот, Александр Иванович, принимай новенького. Это Ваня Исаев. Ваня, познакомься, Александр Иванович, твой вожатый и проводник в счастливое советское лето. Да, Сашенька?
— Доброго дня, Марина Тимуровна, — отозвался вожатый. Лицо у него при этом скривилось. Надо сказать, что серьёзная физиономия Александру Щукину не шла. Щёки и нос покраснели от палящего июньского солнца. — Вы совсем промокли, Мариночка.
Он спустился и протянул ей свою куртку. Щукин оказался почти на голову ниже Вани.
Вожатый смерил новенького придирчивым взглядом, задержался на разноцветных глазах и сказал:
— Сегодня прохладно, а Марина Тимуровна совсем промокла.
Ваня кивнул. Ему стало смешно. Стояла жара.
— Спасибо, — просияла Маринэ, набросив куртку на плечи.
Ваня сделал вид, что не заметил, как вожатый Саша скользнул взглядом по плечам и шее Маринэ. Её мокрые волосы прилипли к ключицам. Щукин задержался глазами даже на её тонких щиколотках с ремешком сандалией и на белых стопах.
«Бесстыжий», — подумал Ваня, приписав и себя к этому нелестному ярлыку.
— Вот она — летняя гроза, — развела руками Маринэ. — Все сухие, а я насквозь! Ничего, подол уже почти просох…
— А что вы такого заказали из города? — пристал к медсестре Щукин. — Оно в коробках звенит!
— Это для лазарета.
— Вы за этим в город машину послали? — осведомился вожатый по-хозяйски. — Нехорошо.
— Ха, — воскликнула Маринэ, — а ты жесток, Александр Иваныч! Сергей Денисыч засыхает. Надо спасать товарища на скользком пути врачебной практики. Работа-то нервная, Сашенька!
— Потакаете, значит? — Щукин сложил руки крест-накрест. Он осуждал Маринэ открыто и даже не пытался скрываться.
— Потакаю, Сашенька.
— В лазарете на прошлой неделе провели профилактическую беседу на тему…