— А ты скоро вернешься? — с едва различимой надеждой в голоси спрашивает Нюта.
Она давно все понимает, осознает, что я должна работать, иначе нам просто-напросто нечего будет есть. Родители этим совсем не озабочены, все, что их волнует — водка, да громкие посиделки. Иногда я сама подкидываю им, лишь бы отстали и забыли о нас с Нютой хотя бы на время. Каждый раз, получив от меня очередной «подгон» они уходят и могут отсутствовать днями, правда, аппетиты их в последнее время растут.
— Скоро, — киваю, обнимаю сестренку, — помнишь, что я сказала, — произношу строже и смотрю ей в глаза.
Она хмурится, надумает свои пухлые щечки и кивает. Некоторое время Нюта хранит молчание, а потом повторяем сказанное мною несколькими минутами ранее.
— Никому не открывать, сидеть тихо и ждать тебя, — четко проговаривает сестренка.
Она у меня смышленая, с самого появления на свет.
Я помню ее рождение, помню, как взяла в руки этот маленький комочек, ровно шесть лет назад. Тогда родители еще держались, отец выпивал, но не бузил. Пойки отца со временем участились, тогда его еще с работы уволили, сократили. Он сначала заливал горе пивом, мать закрывала глаза, мол, сложный период у него. Сложный период. Ребенок и беременная жена, а у него сложный период, видите ли. Мать не работала, денег катастрофически не хватало. Отец сначала пытался искать работу, или делал вид, что пытался, а потом и вовсе прекратил стараться. Родилась Нютка, все стало еще хуже. Малышка часто плакала, чем немало раздражала отца. К бутылке он прикладывался все чаще, трезвым появлялся все реже. Потом к нему присоединилась мать, а забота о сестре упала на мои плечи. Мне было четырнадцать.
Вздыхаю, выныривая из ненужных воспоминаний. Что теперь уже вспоминать. Идеальными родителями эти двое никогда не были, просто нужно собрать денег и забрать Нютку из этого притона, пока еще служащему нам домом.
Нюта молчит, ждет, пока я что-нибудь скажу.
— Я тебе вкусняшек принесу, да? — улыбаюсь, убираю за ушко выбившуюся рыжую прядь и щелкаю сестренку по носику.
— Не хочу, — она отрицательно качает головой.
— А чего хочешь?
— Чтобы мы уехали, — произносит совершенно серьезно ребенок.
Слишком быстро ей пришлось повзрослеть. Ничего, малыш, потерпи еще немного, я обязательно компенсирую тебе нормальное детство.
Обнимаю сестренку напоследок, выхожу из комнаты и жду, пока Нюта запрет дверь. Слышу щелчок, на всякий случай дергаю ручку и, кивнув, самой себе, направляюсь в прихожую. В квартире все насквозь пропахло перегаром, воздух тяжелый, затхлый. На языке моментально возникает привкус кислоты. Морщусь и кривлю губы. Противно. Полы скрипят под тяжестью веса, на паркете опять какие-то следы, кто-то что-то пролил. По пути заглядываю на кухню. На столе гора немытой посуды и остатки, на полу и лежат перевернутые бутылки, валяются какие-то комки бумаги и фольги. Свинарник.
Вздрагиваю, понимая, что это все убирать придется не кому иному, как мне. Вздыхаю, красочно представив сие «развлечение». Едва сдерживаюсь, чтобы не натворить глупостей. Подхожу к двери комнаты родителей, толкаю полуприкрытую дверь. Никого.
Видно, отправились веселиться в другое место. Оно и к лучшему. Может, в ближайшее время и вовсе не появятся.
Еще раз бросаю взгляд на нашу с Нюткой спальню. Сердце не на месте, не хочется сестру одну в квартире оставлять, да выбора нет. Поджимаю губы, уговариваю себя обуваться. Убеждаю себя, что все будет хорошо и выхожу в подъезд. Запах распространился и на лестничную площадку. Хорошо, что на площадке всего две квартиры, и одна из них тете Мане принадлежит. Она нас с Нюткой жалеет, оттого не вызывает полицию. Почему жалеет? Потому что там, где полиция, там и органы опеки. Я уже несколько месяцев, как совершеннолетняя, а вот Нюта…
Впрочем, полиция в наш район не часто суется. В прошлом месяце хулиганье средь бела дня в соседним доме окна побило. За руку бдительные соседи поймали, обездвижили, обезвредили нарушителей спокойствия. Так потом полицию два с половиной часа ждала, уже и не рады были, ни соседи, ни хулиганы.
Выхожу из подъезда, вдыхаю свежий воздух, которого так не хватало. Осматриваюсь, устремляю взгляд на детскую площадку… на то, что от нее осталось. Старая, проржавевшая на сквозь горка, скрипящие качели с прогнившими досками, турник с отслоившейся краской, да полуразвалившаяся лавочка. Здесь давно нет детей, все нормальные семьи перебрались в места получше. Остались старики, да алкаши. А когда-то все было иначе: ухоженный двор, звонкий смех детей, улыбающиеся мамочки с колясками.